Кормилицын Сергей Владимирович (serh) wrote,
Кормилицын Сергей Владимирович
serh

Category:
  • Mood:
  • Music:

Очередные много букв. Сталин, семинария, марксизм и поэзия.

Продолжаю трепаться за вождей :-)) Коли что, простите за занудство. Ибо это - далеко не конец. Там много чего еще, причем местами довольно интересно. Ну, ИМХО, разумется :-)


Первые несколько лет в семинарии были для молодого Джугашвили, конечно, сложными, но вполне терпимыми. Сложными - потому, что когда он попал в ее стены, там как раз проходил период реакции. Меньше чем за год до этого учащиеся в первый раз за историю учебного заведения утроили преподавателям, как тогда любили говорить, обструкцию. Целую неделю они не посещали занятия, требуя увольнения особенно непопулярных преподавателей и смягчения правил внутреннего распорядка, мало чем отличавшихся от строгих монастырских. В итоге почти сотню студентов отчислили, а семинарию на год прикрыли. Открыв же ее снова, в тот самый год, когда туда поступил Иосиф, порядки завели и вовсе драконовские. Так, в частности, студентом было запрещено чтение любой светской литературы. Нипочему, просто на всякий случай, во избежание крамольных мыслей. Ну и что, что одобрена цензурой? Мало ли какие вторые-третьи планы, да подтексты цензура пропустила?
При этом Иосифу приходилось
выкладываться на учебе по полной. Дело в том, что образование было на ту пору удовольствием доступным далеко не всем, сиречь – дорогостоящим. Была, конечно, система казеннокоштного обучения, специально выделяемые казной гранты для особо выдающихся учеников, позволяющие освободить их от платы за обучение. Но для того, чтобы добиться чего-то подобного, нужно было либо задействовать нешуточные связи, либо, и правда, быть «звездным» учеником. Потому что как всегда: фонды ограничены, желающих – масса, возможностей принять на казенный кошт всех – нет. Но это был выход, и Иосиф им воспользовался: вошел в первую десятку учеников. Правда, сторонники версии о неверности Екатерины Виссариону Джугашвили видят здесь доказательство своей правоты. Де, не первым и не вторым в десятке был Иосиф, а всего лишь восьмым, так что без помощи «настоящего» отца, устроившего судьбу незаконнорожденного потомка дело не обошлось. Но на самом деле, сдается мне, что тут они, что называется, передергивают. Потому что сперва Иосиф получал половинное содержание, и только год спустя, после специального ходатайства, ректорат семинарии выделил ему полный кошт, приняв молодого талантливого студента на полное содержание.
Вполне терпимым можно назвать этот период жизни Иосифа потому, что щедро присутствовали в нем новые знания, до которых он был, по воспоминаниям современников, необыкновенно жаден. И пусть были они несколько специфическими, но пища для ума в библейских притчах содержится преизрядная. Зато впоследствии будущий вождь пролетариата мог с той же легкостью оперировать цитатами из Писания, как и цитатами из изученного им позже Маркса. Зато в головы учеников вдалбливали минимум два мертвых языка, и пару современных, среди которых был, в частности, русский. Зато логика и риторика преподавались так, как будто семинаристов готовили не для карьеры «пастырей овец православных», а для богословских диспутов с врагами веры. Впрочем, кто знает, может быть и такая мысль посещала составителей учебной программы. А кроме того, запрет семинарского начальства на светскую литературу можно было обойти.
Ну, посудите сами: на ту пору издатели-просветители взялись издавать дешевейшие серии книжек, на мерзостной бумаге, в бумажной же обложке, но зато стоивших сущие копейки. Одна из серий так и называлась – «Копейка», потому что именно такова была цена любой входящей в нее книги. Велика ли беда, если семинарское начальство найдет и изымет у тебя эту книгу? Правда, скорее всего, вдобавок последует наказание, вплоть до нескольких дней в карцере для самых «неисправимых». Но – тем слаще запретный плод.
Мало того, запретный плод оказался настолько сладок, что семинаристы образовали настоящее тайное общество, собиравшееся на квартире одного из учеников, чьи родители жили в Тифлисе. Правда отнюдь не народовольческое. Они всего лишь читали книжки. Дозволенные цензурой, общедоступные. Светские. Пытались расширить кругозор, получить дополнительную информацию. По крайней мере, сначала. О том, что было позже – разговор отдельный.
Кстати, к этому самому времени относится и поэтический бенефис юного Джугашвили. Бог его знает, когда он начал писать стихи, - скорее всего, еще в Гори, но после первого курса семинарии, Иосиф впервые набрался храбрости показать свои тексты кому-то стороннему. В том, что он в принципе увлекся стихосложением – нет ничего странного. Напротив, для не слишком сильного физически, но начитанного мальчишки, да еще воспитанного в достаточно мистических представлениях об окружающем мире, свойственных для православия, это вполне естественно. Не менее естественно и то, что он долго никому не показывал своего творчества. Уличные приятели его оценили бы едва ли, матушка, как ни любила она сына, оценить стихи тоже вряд ли бы могла, а уж что говорить о наставниках в духовном училище и семинарии? Их светские стихи, боюсь, вовсе не обрадовали бы. Удивительнее другое – то, что у шестнадцатилетнего подростка родом из провинции хватило запала и решимости пойти со своими стихами в редакцию газеты «Иверия». Между нами, этот поступок говорит о многом. Как минимум о том, что азарта и решимости Иосифу было не занимать.
Что же за стихотворение он отдал на строгий редакторский суд? Первым известным нам сталинским текстом был вот этот: 

Шел он от дома к дому,
В двери чужие стучал.
Под старый дубовый пандури
Нехитрый мотив звучал.

В напеве его и в песне,
Как солнечный луч, чиста,
Жила великая правда -
Божественная мечта.

Сердца, превращенные в камень,
Будил одинокий напев.
Дремавший в потемках пламень
Взметался выше дерев.

Но люди, забывшие Бога,
Хранящие в сердце тьму,
Вместо вина отраву
Налили в чашу ему.

Сказали ему: "Будь проклят!
Чашу испей до дна!..
И песня твоя чужда нам,
И правда твоя не нужна!"

Честно говоря, сложно судить о качестве стихотворения, написанного на грузинском языке по его русскому переводу. Но это и не настолько важно. Важнее, что редактору «Иверии» - Илье Чавчавадзе, большому патриоту своей Родины, ищущему таланты, которыми могла бы гордиться Грузия, стихи понравились и он разместил их на первой странице газеты от 25 декабря 1895 года. Правда, своим именем Иосиф подписаться побоялся – такой глубоко светский поступок, как публикация в газете стихов нецерковной направленности мог вызвать приступ безудержного гнева у руководства семинарии. Поэтому стихи были подписаны именем Сосело. Судя по всему, это первое опубликованное стихотворение было отнюдь не первым, написанным Джугашвили. Но именно с него начался для юного горийца его поэтический период. Он осознал себя автором, поэтом, стихи которого признаются достаточно хорошими для публикации в газете. Для самооценки Иосифа это было важно. Да и сами подумайте, кому бы в 16 лет это было неприятно?! Затем, в начале 1896-го последовало еще четыре публикации публикаций в «Иверии», а в июле – в газете «Квали». О качестве текста это что-то да говорит. 

ВЕРСИЯ

Стихи Сталина

О классике грузинской литературы Илье Григорьевиче Чавчавадзе Иосиф Виссарионович Сталин всю свою жизнь сохранял самые тёплые воспоминания. В беседе с кинорежиссёром М.Чиаурели, И.В. Сталин заметил: «Не потому ли мы проходим мимо Чавчавадзе, что он из князей? А кто из грузинских писателей дал такие страницы о феодальных взаимоотношениях помещиков и крестьян, как Чавчавадзе? Это была, безусловно, крупнейшая фигура среди грузинских писателей XIX и начала XX века».
Если бы И.В. Сталин решил посвятить свою жизнь поэзии, то И. Чавчавадзе мог бы сыграть значительную роль в жизни юного И.В. Сталина, когда он отобрал несколько лучших стихотворений шестнадцатилетнего семинариста и опубликовал их в издававшейся им тифлисской литературной газете «Иверия». /…/
Как начинающий поэт, И.В.Сталин сразу же получил признание. Так, его стихотворение «Утро», по рекомендации Ильи Чавчавадзе, вошло в букварь «Дэда Эна» и многие годы оно оставалось одним из любимейших первых стихотворений грузинской детворы. /…/
Из всего, что было написано юным поэтом Сосо Джугашвили, сохранились всего лишь шесть опубликованных им стихов, тех, что были напечатаны в газетах «Иверия» и «Квали» в 1895 – 1896 годах. (Балаян Л. Сталин. // stalin.su)

Поэт и переводчик Александр Ойслендер рассказывал мне, как однажды его вызвали к секретарю ЦК партии по пропаганде и дали переводить стихи с грузинского на русский. Ойслендер видел эти стихи в старом учебнике «Родное слово» для начальной грузинской школы и сразу сообразил, что они принадлежат Сталину. На грузинском языке эти стихи выставлены в музее в Гори. Когда Ойслендер принес, вялый от страха, переводы, ему дали портфель. Дома он открыл его - портфель был полон денег. Стихи так и не были напечатаны по-русски. О причине мы можем только гадать. (Дружников Ю. Пушкин, Сталин и другие поэты. // www.druzhnikov.com)

В 1949 году по инициативе Л.П. Берии была предпринята попытка втайне от Сталина к 70-летию вождя издать его стихи в подарочном оформлении на русском языке. Для этой цели под строжайшим секретом были привлечены лучшие переводчики, - как утверждают, среди них были Б. Пастернак и А. Тарковский. Ознакомившись с безымянными подстрочниками, не догадываясь об их авторстве, один из мастеров поэтического перевода простодушно сказал: «Тянут на Сталинскую премию 1-й степени…» Но в самый разгар работы над переводами был получен грозный приказ: срочно прекратить сию деятельность. Думается, нет нужды гадать, откуда последовал этот приказ. Так поэт Иосиф Джугашвили по воле Сталина не стал лауреатом Сталинской премии. (Котюков Л. Забытый поэт Иосиф Сталин. // Легион "Белой смерти" М., 2002. С. 65.)

/…/ Галина Нейгауз сообщает о телефонных разговорах поэта с вождем. Именно в ее рассказах фигурирует легендарное обращение Сталина к Пастернаку с просьбой прочесть и оценить стихи одного его друга. Поэт понял, что речь идет о стихах самого Сталина. Может быть, здесь кроется ключ к разгадке их взаимоотношений? Скромный поэт Сталин в свою очередь тоже попадает под воздействие "харизматической индивидуальности" большого поэта Пастернака. Мысль кажется абсурдной лишь на первый взгляд. Эпитет "скромный" почти лишен иронии - находясь у власти, вождь не инициировал публикацию своих стихов, даже сквозь грубость и фамильярность сквозит его уважение - пусть даже и снисходительное - к поэту, и мы не можем безоговорочно утверждать, что Сталин был не способен осознать глубину поэтического дара Пастернака. "Через несколько дней Пастернаку привезли стихи. Стихи оказались довольно примитивные и неинтересные. Борис Леонидович мучительно думал, как ему об этом сказать, но звонка долго не было, и он успокоился, решив, что всё уже забыто. Неожиданно раздался звонок. И вот тут Пастернак решительно сказал, что стихи плохие и "пусть его друг лучше занимается другим делом, если оно у него есть". Помолчав, Сталин сказал: "Спасибо за откровенность, я так и передам!" После этого Пастернак ожидал, что его посадят".
(Голованова А. Пастернак и Сталин. Записки неочевидца. // www.agniart.ru)

А жизнь, между тем, становилась все интереснее и интереснее: семинарские книгочеи постепенно перешли от художественной литературы к естественнонаучной, восполняя пробелы в знаниях, изучая точки зрения и теории, старательно избегаемые их преподавателями. И не в том дело, что руководство семинарии пыталось воспитать ограниченных людей, а в том, что после памятной обструкции оно безумно боялось вольнодумия среди учащихся. Как следствие, знания старались давать, что называется, узкопрофильно, не выходя за определенные пределы. И «вольнодумным» объявлялось все, что хотя бы по внешним признакам противоречило Писанию. В итоге же, ажиотаж вокруг запретного плода только нагнетался сильнее. Ну, ладно Иосиф Джугашвили – он дарвиновскую «Теорию происхождения» прочел еще совсем мальчишкой, в Гори. Бог весть, сколько понял из нее, но прочел. А для большинства других студентов, входивших в тайный кружок книголюбов, это было настоящее открытие. 
Постепенно круг изучаемой литературы изменялся все сильнее. И вот уже предметом интересов семинаристов стала политэкономия. А значит – не только классичный и сдержанный доктор Энгельс, но и многословный Карл Маркс, которого, как выяснилось, можно толковать еще свободнее, чем библейские притчи. А где есть свобода толкований, там неизбежно появляется и толпа толкователей, комментаторов, последователей, старающихся «разжевать» для читателя, «что имел бы в виду автор, если бы думал правильно». То есть – масса марксистской литературы. В частности, - писания опального симбирского адвоката Владимира Ульянова – родного брата казненного государственного преступника, покушавшегося на главу государства. На ту пору он еще писал не под псевдонимом Ленин, а под именем Тулин, и по-настоящему очаровал своим бойким слогом молодого Джугашвили. Где можно было найти все это, если подобные писания запрещены цензурой? Правильно, у тех, для кого марксизм – то же, что «Символ веры». И семинарские книгочеи связались с марксистскими кружками.
Сразу скажем, что от фанатичной веры в истинную верность революционного пути развития общества тут, поначалу, не было ничего. Просто марксизм был на ту пору не менее модной игрушкой чем, например, евгеника. Модно было эпатировать публику констатацией своего согласия с учением Йорга Ланца фон Либенфельса или Карла Маркса. Причем тем более от того, что цензура не одобряла ни того, ни другого. И кто бы, как говорится, знал, что Иосиф Джугашвили увлечется новой «игрушкой» общества по-настоящему! Кстати, вот о чем нужно упомянуть непременно: на ту пору марксизм и социал-демократия были несколько иными, чем это представляется по советской пропагандистской литературе: эпоха лихих налетчиков-экспроприаторов, грабивших почтовые дилижансы, чтобы финансировать революцию и убегавших от полиции по крышам еще не наступила. Большинство социал-демократов того времени было не более чем просветителями. То есть, по-хорошему, истинными марксистами. Они считали, что прежде, чем речь зайдет о переходе к новому социальному устройству, к новым производственным отношениям, производительные силы должны подняться на новый уровень. Рабочий должен стать образованным, способным бороться за свои пора аргументировано, играть на том же поле, что и работодатель. И мысль о немедленной революции, о смене социальной формации не во всем мире в результате естественного хода событий, как об этом, собственно, писал Маркс, а в отдельно взятой стране путем захвата власти была им чужда. Другое дело, что и эта их просветительская деятельность вызывала отрицательнейшую реакцию у властей, которым образованный и самостоятельный рабочий был, как говорится, ни разу не нужен. Власти во все времена – от глубокой древности до нынешних дней - и во всех странах были и остаются нужны подданные, представляющие собой как можно более тупое стадо, - послушные и покорные, свято чтящие внушаемые им догмы. А если они будут понимать что к чему, знать историю, ориентироваться в праве, разбираться в политике, то, чего доброго, им будет не скормить очередную порцию пропаганды, не заставить уверовать в необходимые власть предержащим лозунги и максимы. Поэтому просветительские кружки первых русских марксистов подвергались гонениям и преследованиям. И как реакция на реакцию внутри социал-демократического движения уже появлялись внутренние течения гораздо более агрессивного толка, призывающие к активной борьбе за то, что они считали лучшим будущим. Именно это направление тогдашней социал-демократии и было наиболее симпатично Иосифу Джугашвили. 
Буквально через пару лет он стал по-настоящему опасен для своего учебного заведения - наставники не зря считали, что от многих знаний происходят многие же беды. Нарушения внутреннего распорядка были систематическими и настолько заразительными, что служили примером для подражания. Хотя, справедливости ради еще раз отметим, что распорядок был просто тюремным, и не восставать против него было почти невозможно. Во всяком случае, как пишет Александр Бушков, «Сохранившийся до наших дней «Журнал проступков учеников» буквально пестрит записями, подтверждающими, что юный Джугашвили был настоящим бунтарем: «О чтении воспитанником И. Джугашвили запрещенных книг» (в число которых вошел даже роман Гюго «Труженики моря»), «Об издании И. Джугашвили — нелегального рукописного журнала», «Читал недозволенные книги», «Грубое объяснение с инспекцией», «Обыск у Иосифа Джугашвили, искали недозволенные книги». А к тому же, в 1898 году он стал уже не просто «сочувствующим», а членом социал-демократической партии – группы «Месаме даси», причем членом активным. Мало того, что семинарский литературный кружок стал под его руководством уже не просто вольнолдумным, а откровенно марскиситским, так появились и другие кружки, которые он тоже возглавлял и вел - уже вне семинарии. «Я вспоминаю, - писал он позднее, - 1898 год, когда я впервые получил кружок из рабочих железнодорожных мастерских... Здесь, в кругу этих товарищей, я получил тогда первое свое боевое революционное крещение». Кстати, в отличие от «тайного общества» семинаристов, кружок железнодорожников был более чем серьезной организацией: результатом его работы сталашестидневная забастовка рабочих-железнодорожников 14–19 декабря 1898 года.Само собой разумеется, что на учебу сил и времени при этом уже не оставалось. Что интересно, за исключение Джугашвили из семинарии ратовали его наставники, а ректорат – напротив, считал, что необходимо дать возможность талантливому студенту исправиться, вернуться на путь истинный. Потому что священник из него мог бы получиться прекрасный, - подвижник в духе первых столетий христианства. Но было поздно: Иосиф уже забыл о том, как когда-то мечтал вести паству к Богу, - он уже нашел себе новый идеал и паствой его, как ему казалось, должен был стать не один жалкий приход, а человечество в целом. Иначе говоря, если цитировать воспоминания Сталина, - «Из протеста против издевательского режима и иезуитских методов, которые имелись в семинарии, я готов был стать и действительно стал революционером, сторонником марксизма, как действительно революционного учения».
Короче говоря, 27 мая 1899 года терпение руководства семинарии иссякло, и студент Джугашвили был отчислен с пятого курса. Впрочем, с куда более мягкой формулировкой, чем можно было бы ожидать. Вместо записи «за вольнодумство» или «за антиправительственную пропаганду», которая могла стать «волчьим билетом» на всю жизнь, в приказе стояло всего лишь «за неявку на экзамены по неизвестной причине». Карьера священника, о которой он в свое время так мечтал, о которой грезила его матушка, осталась не более чем мечтой (говорят, что когда летом, после исключения из семинарии Иосиф вернулся в Гори, мать просто не пустила его на порог, так что ночевать будущему вождю пришлось в чьем-то стогу).
Позже, политические противники будут неоднократно пенять ему незаконченной семинарией, характеризовать его как «семинариста-недоучку». Нельзя сказать, что за ними будет истина. Потому что, справедливости ради, скажем, что семинария много дала будущему революционеру: образование – отчасти благодаря ей, а отчасти вопреки – он получил отменное. И если ему и не хватало практических знаний в целом ряде областей знаний, то в теоретических вопросах он был более чем подкован. Кружок любителей запретного чтения, в котором он так долго принимал участие, оказался отнюдь не пустячным развлечением.
А еще, и об этом тоже непременно нужно сказать, в сумке у покидающего стены семинарии опального студента лежала тетрадь со стихами. Судя по всему – неплохими: буквально через несколько лет они, за все той же отчасти шутовской, отчасти трогательной подписью «Сосело» украсят страницы изданных Келенджеридзе пособия по теории словесности и «книги Грузинская хрестоматия или сборник лучших образцов грузинской словесности», посвящение Эристави войдет в юбилейный посвященный князю Рафаэлу сборник, вышедший в 1899, а «Утро - в изданный в 1916 году Якобом Гогебашвили учебник родного языка «Деда эна». Неплохо для семинариста-недоучки, не правда ли?
Впрочем, время для стихов подходило к концу.

ГОВОРИТ СТАЛИН

Стихи Иосифа Джугашвили
 
Утро
 
Озябший розовый бутон
К фиалке голубой приник.
И тотчас, ветром пробужден,
Очнулся ландыш - и поник.
 
И жаворонок в синь летел,
Звенел, взмывая к облакам.
А соловей рассветный пел
О неземной любви цветам.
 
 
Луне
 
Плыви в пространстве величаво
Над скрытой бездною земной.
Развей серебряным сияньем
Туман угрюмый, мрак густой.
 
Склонись к земле, во сне лежащей,
С улыбкой нежною склонись.
Спой колыбельную Казбеку,
Чьи льды, светясь, стремятся ввысь.
 
Но твердо знай, кто был однажды
Унижен и повергнут в прах
Еще с Мтацминдой станет вровень
И веру возродит в сердцах.
 
Цари на темном небосводе!
Играй лучами и цари...
И край родимый тихим светом,
Небесным светом озари.
 
Я душу всю тебе открою.
Я руку протяну тебе!...
Сияй, луна – душа Вселенной!
Сияй, Луна, в моей судьбе!
 
***
 
Когда луна своим сияньем
Вдруг озаряет дольний мир,
И тень за дальней далью
Исходит синевой в эфир,
Когда над рощей безмятежной
Взмывает песней соловей,
И саламури голос нежный
Звучит всю ночь в душе моей,
Когда, переведя дыханье,
Вновь родниковый ключ звенит,
Когда в тревожном ожиданье
Бессонный лес в ночи молчит,
Когда герой, гонимый тьмою,
Вновь навестит свой скорбный край,
И в час ненастный над собою
Увидит солнце невзначай,
Тогда гнетущий сумрак бездны
Развеется в родном краю,
И сердцу голосом небесным
Подаст надежда весть свою.
Я знаю, что надежда эта
В моей душе навек чиста.
Стремится ввысь душа поэта
-И в сердце зреет красота.
 
Поэту, певцу крестьянского труда, князю Рафаэлу Эристави.
 
Когда крестьянской горькой долей,
Певец, ты тронут был до слез,
С тех пор немало жгучей боли
Тебе увидеть привелось.
Когда ты ликовал, взволнован
Величием своей страны,
Твои звучали песни, словно
Лились с небесной вышины.
Когда, отчизной вдохновленный,
Заветных струн касался ты,
То, словно юноша влюбленный,
Ей посвящал свои мечты.
С тех пор с народом воедино
Ты связан узами любви,
И в сердце каждого грузина
Ты памятник воздвиг себе.
Певца отчизны труд упорный
Награда увенчать должна:
Уже пустило семя корни,
Теперь ты жатву пожинай.
Не зря народ тебя прославил,
Перешагнёшь ты грань веков,
И пусть подобных Эристави
Страна моя растит сынов.
 
Старец Ниника
 
Постарел наш друг Ниника,
Сломлен злою сединой.
Плечи мощные поникли,
Стал беспомощным герой,
Вот беда! Когда, бывало,
Он с неистовым серпом
Проходил по полю шквалом-
Сноп валился за снопом.
По жнивью шагал он прямо,
Отирая пот с лица,
И тогда веселья пламя
Озаряло молодца.
А теперь не ходят ноги -
Злая старость не щадит...
Все лежит старик убогий,
Внукам сказки говорит.
А когда услышит с нивы
Песню вольного труда,
Сердце, крепкое на диво,
Встрепенется, как всегда.
На костыль свой опираясь,
Приподнимется старик
И, ребятам улыбаясь,
Загорается на миг.
Tags: #моикнижки
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments