Кормилицын Сергей Владимирович (serh) wrote,
Кормилицын Сергей Владимирович
serh

Хлеборез блокадником не считается

Продолжаем разговор. Очередная статья с конкурса юных журналистов, организованного "Системной "Забота". Хорошая статья. Девочка молодец.

Из года в год учителя в школах рассказывают нам о Второй мировой войне, о блокаде Ленинграда сухие факты. И чем дальше, тем все более легкомысленно и несерьезно ученики реагируют на классные часы, посвященные этим событиям. Все потому, что речи преподавателей давным-давно выучены наизусть, а слушать в сотый раз про Таню Савичеву уже невыносимо.
Людей, которые могли бы поделиться своими воспоминаниями о войне, сейчас осталось очень мало. Не так давно юные журналисты получили возможность поговорить с ветеранами, задать им все интересующие вопросы, услышать то, что не расскажут на уроках. В Санкт-Петербурге проходил конкурс «Судьбы, обожженные войной», организованный комитетом по молодежной политике города, региональным отделением Лиги юных журналистов и Системой «Забота».
Встретиться с Кирой Николаевной Быстровой оказалось непросто. То здоровье не позволяло принимать гостей, то ее сын, посчитав нас «телефонными террористами», бросал трубку… Но, несмотря на все трудности, мы все же смогли договориться о дне и времени, и приехать к ней в гости.
Кира Николаевна – очень милая, гостеприимная и словоохотливая бабушка. Усадив нас с фотографом на кухне, почти сразу начинает рассказывать о своей жизни, не дожидаясь наших вопросов.
Сейчас ей восемьдесят семь. Из них почти три четверти века она сирота. В блокаду погибли все дальние и близкие родственники.

Пятнадцатилетняя санитарка
Когда началась война, Кире Быстровой было 15 лет. В тот день она с подругой ходила на кладбище, навещать могилу недавно умершей мамы. Услышав по радио о нападении немцев, никак на эту новость не отреагировала. Просто пошла спать.
Уже в первый день была объявлена воздушная тревога, но они тогда еще толком ничего не понимали. «Вообще не испугались: ну, тревога, ну, и что? Тогда совсем не знали, что такое война», - рассказывает моя собеседница.
Скоро узнала, что набирают людей на работу в больницу им. Мечникова, и пошла туда с подругами. Девочки были старше ее на пару лет, их приняли без проблем. Кире же пришлось соврать, что ей тоже 17. Иначе бы не взяли.
На следующий день пришла на работу.
- А что делать, не знаю. Но все что-то делают. Ну, я стала пол мыть. Потом пришла какая-то женщина, сказала, что ей нужны девочки в 16-й павильон, - я и пошла. Там за мной закрепили две «комсоставские» палаты (те, в которых офицеры лежали) и изолятор. Я «утку» подносила, обеды разносила, кормила лежачих… А вот моих подруг, в итоге, родители в эвакуацию увезли, так что им не пришлось работать, - вспоминает Кира Николаевна.
Обо всем этом она рассказывает как-то очень легко. Так, как будто понимала, что надо делать, куда идти. А ведь на самом деле видно, что девочка-подросток просто, особо не задумываясь, соглашалась на все, что предлагали взрослые.
Будни в больнице не были скучными. Кира Николаева рассказала нам массу интересных, забавных случаев. При этом многих, о ком она говорила, вспоминала по имени и фамилии.
Однажды ей надо было перевязать одного солдата, у него все бедро было разбито. Все бинты надо было снять, потом промыть раны… Положила мазь Вишневского и начала накладывать бинт. А этот Вася выворачивается и смотрит на нее. Кира Николаевна спрашивает: «Ты чего»?! А он: «Ты мне в глазки смотри, мне и не больно будет».
Отработала в госпитале целое лето. Но особенно ей запомнилось восьмое сентября. В тот день как раз Ленинград взяли в блокаду. И именно тогда она в первый раз по-настоящему испугалась. После госпиталя Кира с подругой договорились пойти в кино. По пути объявили тревогу и всех загнали под арку. Потом велели бежать к бомбоубежищу. Когда уже практически добежали, неподалеку разорвался снаряд, и всех сбило на землю взрывной волной.
- Я бежала и вдруг упала, - рассказывает Кира Николаевна. - Сначала думала, что просто споткнулась. Потом смотрю, а у меня на пальто всего одна пуговица осталась – все отлетели. Но страшнее было, когда сидели после этого в бункере. Снаружи все громыхало, а мы видели только лампочку, которая качалась от стенки к стенке.
Выпустили их только поздно ночью.
Хлеб или жизнь?
На следующий день в госпитале попросили принести паспорта, чтобы поставить на довольствие в связи с блокадой. «А мне до паспорта еще год жить! Я постыдилась, что взрослым врала, поэтому больше не пошла на работу», - рассказывает Кира Николаевна.
Но, оставшись без официальной работы, она нашла себе другое занятие. Когда объявляли тревогу, женщина-дворник должна была пробежать по всем этажам, чтобы проверить маскировку. Ведь ни один лучик света не должен проникать наружу! Каждый раз одной так бегать утомительно. Кира собрала ребят во дворе, и теперь это стало их обязанностью. Работали – себя не жалели. А ведь уже начался голод, сил было все меньше и меньше. Один из их команды, Вася Птичьев, так и умер прямо во время одного из подобных рейдов.
Но «дворовая самодеятельность» продолжалась недолго. Вскоре после Нового года Киру, которая к этому времени уже осталась сиротой, поставили на учет и устроили работать в булочную. Хлеб резать.
Надо было отрезать куски по 125, 250 и 375 грамм. Но когда буханку разрежешь, вечно последний кусок не получается ровным.
- А мне так жалко было людей голодных, которые в очереди стояли, - вздыхает Кира Николаевна. – И я всегда старалась к такому кусочку еще хоть крошечку прилепить. Директор наш, Мелехов, увидел как-то и сказал, что если так делать буду, у меня никогда до конца рабочего дня хлеба хватать не будет. А он по карточкам, учет строгий. Так я, если на самом деле не хватает, от своей карточки талон, с другого дня, приложу, как будто по нему получила. Но директор посмотрит, что в талонах не то число, отрежет кусочек хлеба и мне отдаст.
Об этом она вспоминает с улыбкой. И вдруг сразу как-то меняется в лице. И начинает говорить о другом.
– Страшное время было. Помню, однажды мальчишка хлеб у кого-то схватил и в рот засовывает. А его повалили и ногами бьют. Я смотрю на этих людей и думаю: неужели им не жалко мальчонку.
Пока работала в булочной, часто наблюдала, как перевозили хлеб. Машины тогда не ходили, поэтому тащили его на санках, а вокруг человек десять идут, охраняют. Были случаи, когда на такие караваны нападали оголодавшие горожане и разбирали весь хлеб. Все люди разные: кто-то стремится помочь окружающим, а кто-то и съесть их. В прямом смысле этого слова. Случаи людоедства в блокадном Ленинграде были нередки. У людей, упавших замертво на улице, через несколько часов уже были вырезаны все мягкие части тела.
Но одно дело про это слышать, и совсем другое, когда сам убегаешь от такого дистрофика. Кире Николаевне это пришлось однажды делать. Теперь она вспоминает эту погоню, как один из самых страшных моментов своей жизни. И до сих пор не может смотреть… показ мод по телевизору. Ей становится жутко, потому что модели, как она говорит, мало чем отличаются по внешнему виду от «людоеда» из ее воспоминаний.
Нас же действительно поразила другая, не менее ужасная история. Когда в начале 1942 года умер дедушка Киры Николаевны (он оставался последним из ее взрослых родственников), за ней присматривала соседка, у которой была дочка. Девочка эта как-то раз убежала играть во двор и не вернулась. Ее долго искали. Спустя три дня безуспешных поисков, убитая горем мать пошла просто выбросить мусор, а на обратном пути нашла ножку своей дочери.
После таких рассказов многие истории о героизме ленинградцев блекнут.
Легче стало только в 44-м
А потом соседка эта отправила Киру в эвакуацию, за Урал. Не просто так, а записала ее для этого работать на завод. И на этот раз девочка опять не возражала. Сказали: «Надо уехать», – уехала.
Там, куда их привезли, были построены теплые бараки, и стояли стены будущего предприятия. Несмотря на то, что еще не было крыши, машины уже работали. Выпускали они револьверные станки, на которых потом снаряды делались.
Кира, конечно, не умела ничего делать.
- Меня сначала поставили на токарный станок, - говорит она, - а потом подошел мастер. Посмотрел и сказал, что токарь из меня никакой. Назначил распредом работ. То есть, мне поступали наряды, а я их распределяла по бригадам. И потом контролировала выполнение.
В 1943 ее отправили с подругой валить лес.
- Мы с напарницей моей, Полиной, топором и пилой шесть кубов делали. Надо было дерево повалить, сучья все срубить, на поленья по два метра распилить и сложить в поленницу. А после работы приходили в бараки, и песни пели. Потом опять распредом была. Работали без отпусков и выходных. Тяжело, конечно, но что делать? - рассказывает Кира Николаевна.
Легче стало только в 44-м, когда ей дали 40 человек немцев, чтобы на станках работать. Отношение к пленным было такое же, как и к обычным рабочим. «Многие из них, - говорит Кира Николаевна, - были очень хорошие люди, достойные уважения». Один пленный сам сдался вместе с самолетом. «Вот мы убиваем друг друга, а зачем? Вот вы обижены на меня? Я на вас нет», - говорил этот немец.
Об окончании войны узнали по радио. Люди, когда услышали эту новость, прямо на улицах стали обниматься и целоваться. Вокруг царила неописуемая радость. Никому не важно было, что они обнимаются с незнакомыми людьми. Ведь счастье было общее.
В 1951 году Кира Николаевна вернулась в Ленинград и живет здесь до сих пор. По телевизору часто говорят, что условия жизни ветеранов будут улучшаться, но она в это слабо верит. «Во время войны я жила лучше, чем сейчас!», - возмущается моя собеседница. Несмотря на то, что она трудилась в осажденном городе, ей не дают пенсию блокадника. Говорят: «Вы в общепите работали, вполне могли в блокаду нормально жить»! И никого не интересует, что тогда юная девушка использовала свои талоны, чтобы помочь другим. Вот, такое получается: «Никто не забыт…».
Дарья Шевченко, студия «Репортер»
http://vk.com/sudby
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments