Кормилицын Сергей Владимирович (serh) wrote,
Кормилицын Сергей Владимирович
serh

Тайна Валиховского переулка )

Начну я, простите уж, несколько издалека...
Году не то в 1979-м, не то в 1980-м деду моему пришла в голову мысль сгородить на даче баньку. Договорились с соседями о том, чтобы вальнуть на их лесистом участке несколько сосен, позвали старика Крупского, который половине поселка дома, баньки да сарайки городил, и состряпали довольно нелепое сооружение, которое в итоге в качестве бани так толком и не использовалось. Лет 10 назад на меня, как говорится, стих нашел, я этот сруб раскатал по бревнышку, да собрал заново, уже в качестве хозпостройки. Думаю, в таком качестве он еще лет полста простоит. Но речь не о том. Поскольку старик Крупский все-таки строил баньку, а, точнее, мыльню, то в комплект к постройке он сваял отличную банную скамью из подвернувшихся под руку досок - длинную, под два метра, и высокую как стол. Братец мой, которому на ту пору было не то 13, не то 14 лет, помнится, впервые увидев эту скамейку, улегся на ней, сложив руки на пузе, и, закатив глаза, взялся исполнять нечто заунывное со словами "На столе лежит покойник, тихо свечи горят..." :-)) Собственно, это был первый раз, когда я услышал эту песню. :-) Вот о ней и пойдет речь. Простите уж за мой зачин, как говорится, за четыре версты, да крУгом. :-)
Потом я ее слышал, разумеется, много раз и в разном исполнении, включая вот это:


И даже вариантов текста знаю несколько. Но настолько подробного разбора, как встреченный мною на просторах сети на днях, не встречал. Поэтому фиксирую его здесь - себе для памяти и вам, как мне хочется верить, в удовольствие. :-))
Да, если что, не пугайтесь: тут действительно, как это некогда говорили в этих ваших интернетах, "многабукаф" и даже местами "стехи", так что если кто "ниасилил", - то и ничего. :-))))

О чем поведал труп убитого

В Валиховском переулке –
Там убитого нашли.
Он был в кожаной тужурке,
Восемь ран на груди…

На столе лежит покойник,
Ярко свечи горят.
Это был убит налетчик,
За него отомстят…

Не прошло и недели,
Слухи-толки пошли:
В Валиховском переулке
Двух лягавых нашли…

Забодали* тужурку,
Забодали штаны
И купили самогонку
На помин их души…

(* Забодать – продать (жарг., устар.).)


Начнем, пожалуй, не с песни, а с кино. В 1966 году отечественный кинозритель с восторгом принял фильм «Республика ШКИД», экранизацию режиссера Геннадия Полоки одноименной детской повести Григория Белых и Леонида Пантелеева о жизни бывших беспризорников в школе имени Достоевского (книга вышла в 1927 году). На волне успеха кинокартины руководство кинокомпании «Ленфильм» в январе 1967 года поручило тому же Полоке снять еще одну экранизацию – на сей раз трагикомической пьесы Льва Славина «Интервенция». Фильм посвящался 50-летию Великой Октябрьской революции и рассказывал об одесском подполье времен Гражданской войны и оккупации Одессы войсками Антанты.

Но уж очень необычно рассказывал. Как говорится, чисто по-одесски, с гротесковым юмором. Что неудивительно, поскольку Славин принадлежал к так называемой «одесской литературной школе» – Ильф и Петров, Катаев, Олеша, Бабель... «Одесский дух» обеспечил «Интервенции» триумфальную славу буквально с премьерного показа в 1933 году. Но вот что пишет критик Елена Каракина:
«Пьеса очень сценична. В ней масса выигрышных ролей. Ее очень любили режиссеры. И тем не менее какой-то злой рок преследовал ее. От раза к разу постановки “Интервенции”, в том числе и одесские, появлялись, шли с аншлагами и очень быстро прикрывались начальством.

Казалось бы, Славин написал пьесу о том, как умные, благородные, самоотверженные большевики наставляют на путь истинный французских солдат и матросов. Да здравствует победа социалистической революции!.. Но уж вышло так, что в пьесе слишком много Одессы... Такая пьеса не нужна была выхолощенной советской драматургии. Конечно, ее нельзя было не снимать с театральных репертуаров».

Сайт «Одесса на Гудзоне» добавляет: «Благодаря славинской пьесе “Интервенция” роскошный одесский говор впервые разошелся по всей России, одесский акцент одно время был моден в пижонской и приблатненной среде».

Вот такую «советско-несоветскую» пьесу поручили экранизировать режиссеру Полоке к полувековому юбилею революции. Стоит ли удивляться, что картину «Величие и падение дома Ксидиас» (под таким названием режиссер сдавал экранизацию худсовету киностудии «Ленфильм») «зарезали» во всех инстанциях и не пустили на экраны страны? На сей счет вышел даже секретный циркуляр секретаря ЦК КПСС Петра Ниловича Демичева. А председатель Госкино Алексей Романов в ноябре 1968 года заявил, что киностудия и режиссер допустили «серьезные идейные просчеты». В частности, большевики показаны в смешном, утрированном виде. И то сказать: Полока снял фильм в стиле комедий буфф 20-х годов прошлого века, пытаясь, как он сформулировал, «возродить традиции театра и кино первых лет революции, традиции балаганных, уличных, скоморошеских представлений». Но буффонада и скоморошество при освещении «великой темы революции» для советского чиновничества были категорически неприемлемы. Картина легла на полку и под названием «Интервенция» появилась на советских экранах лишь в 1987 году.

Но ближе к нашим баранам. Не случайно выше отмечалось, что «одесский акцент» «Интервенции» еще в начале 30-х годов прошлого века произвел фурор среди «пижонов и приблатненной молодежи». Наверняка наличие этого «акцента» (вернее, одесский говор, который некоторые даже называют «одесским языком») было не последним аргументом запретителей. К тому же в фильме прозвучали две «блатные» песни, между тем как песенному «блату» был категорически закрыт доступ на экраны.

Урик обретает имя
Песню «Налетчик» («В Валиховском переулке») исполняют в фильме супруги Борис Сичкин и Галина Рыбак. Собственно, она входит и в оригинальный текст пьесы. Расхождения минимальные: в оригинале «Интервенции» свечи горят не «ярко», а «тускло», самогонку покупают «на поминку души», а вместо «лягавых» (отчетливо произнесенных Сичкиным) – «легавые». Что касается музыки, вызывает огромные сомнения информация о том, что ее автором был композитор Сергей Слонимский. Вот к песне «Деревянные костюмы» на слова Владимира Высоцкого, которая звучит в том же фильме, Слонимский точно написал свою музыку. А к «Налетчикам»...

Вы вслушайтесь. Первый куплет – не что иное, как мелодия народной песни «Во субботу, день ненастный, / Нельзя в поле работать»! Далее постепенно мотив переходит на босяцкую народную – «Позабыт-позаброшен… / С молодых, юных лет...». Обе песенки известны еще до революции. Эволюция от крестьянской мелодии к босяцкой вполне понятна, поскольку песня о налетчике – городская, а в городе «Позабыт-позаброшен» пользовался куда большей популярностью, чем «Во субботу» – особенно во время Гражданской войны и в 1920-е годы, во время разгула беспризорщины.

Лев Славин сам писал сценарий для фильма по своей пьесе и не позволил бы Слонимскому положить песню на музыку, отличную от той, которая звучала в пьесе. Одно дело – Высоцкий, он – автор текста, может принимать по поводу своих стихов любые решения. Другое дело – песня народная, пусть даже «блатная хороводная».

Однако есть ли аргументы в пользу того, что песня – чисто «блатная», а не написана в 30-е годы самим Славиным? Разумеется. В книге заключенного Соловецких лагерей особого назначения Бориса Глубоковского «49. Материалы и впечатления», изданной в 1926 году, мы находим как минимум начальный куплет, почти дословно повторяющий зачин «Налетчика». Песня, записанная Глубоковским от «блатных», условно названа «Если урика [ Уменьшительно-ласкательное от «урка» – профессиональный преступник (старый жаргон). ]...»:

Если урика поймали,
Так не нужно его бить,
А ведите в суд народный,
Его будут там судить.

Во Фонарном переулке
Труп убитого нашли,
Он был в кожаной тужурке
С большой раной на груди.

Мамаша узнала,
Что ее сын убит,
Ее сердце подсказало,
Что в районе он лежит.

Он лежит и не дышит
На холодной земле,
Двадцать девять ран имеет
На усталой голове.


Дмитрий Лихачев в «Книге беспокойств», вспоминая годы своего заключения на Соловках (конец 20-х – начало 30-х), приводит отрывок о Фонарном переулке и пишет: «Далее, в форме баллады разворачивается драматический сюжет гибели героя. Это пример воровского фольклора царских тюрем и ссылок, который еще существовал на Соловках в конце 20-х годов». Настоящая «блатная», с неподдельным примитивом. Особенно умиляет «усталая голова» трупа.

Увы, полного текста песни ни Лихачев, ни Глубоковский не приводят. Однако слова ее сохранились. Это – «Три гудочка», или «Ванюша». Она дошла до нас не в последнюю очередь благодаря «ренессансу» песенного блата, который происходил с середины 50-х годов прошлого века и ярко проявился в творчестве Аркадия Северного. Были и другие исполнители, однако именно Северный приобрел огромную популярность по всему Союзу и придал, так сказать, публичность множеству старых, «классических» песен воровского и арестантского мира. Впрочем, Аркадий Звездин (Северный) и его творческий коллектив достаточно вольно обходились с текстами блатных песен, поэтому я приведу полный, «канонический», текст «Ванюши»:

Шесть часов уж пробило,
Три гудочка гудут,
А легавые поу́тру
На облаву идут.

(Вариант:
«Прогудело три гудочка,
на работу пора,
А лягавые в то время
Заряжали шпалера».)


И в одну из облав
Наш Ванюша попал,
Под ментовским он конвоем
В уголовку шагал.

Привели, посадили,
А он думал – шутя.
А наутро объявили:
Расстреляем тебя.

А мамаша узнала,
Что Ванюша сидит.
Ее сердце подсказало,
Что он будет убит.


Мать пришла в уголовку,
Но ответ был такой,
Что сынок ее Ванюша
Не вернется домой.

Двери камеры открылись,
Два лягавых вошли
И налетчика Ванюшу
На расстрел повели.

Вот ведут Ваню к казни,
Кто-то крикнул: «Беги!»
Двадцать пуль ему вдогонку –
Семь застряло в груди.

На другой день поутру
Мы в газетах прочли,
Что в ЛигОвском переулке
Труп Ванюши нашли.

На нем кожана тужурка,
На нем кожаны штаны,
На нем красная рубашка
И семь ран на груди.

Забодали мы тужурку,
Забодали штаны
И купили самогонки
На поминки души.

На столе лежит покойник,
Свечи тускло горят.
Это был убит разбойник,
За него отомстят.

Не прошло и недели,
Кругом слухи пошли:
Что в Лиговском переулке
Двух лягавых нашли.


Итак, «урика» звали Ванюшей, а баллада «царских тюрем и ссылок» – это и есть «Три гудочка»?

Ванюша и Некрасов
Но оригинального письменного текста «Гудочков» до нас не дошло (во всяком случае, пока). «Урик» дошел, «Валиховский переулок» стараниями Славина – тоже, а вот сказание о Ванюше известно только в устных передачах. Почему бы не предположить, что начальный куплет – народный, а остальные дописаны для пьесы Львом Славиным? «Ванюша» же возник и оброс подробностями позже, уже на основе славинской версии: ведь «Интервенция», как мы знаем, пользовалась огромным успехом на театральной сцене. Могло так случиться? Вполне.

Попробуем докопаться до истины. Потянем за ниточку «материнской» линии – и выходим на еще одно повествование о Ванюше и матери. Содержание очень похоже, но сюжет не городской, а сельский:

Над селением ночь опустилась,
По избушкам погасли огни,
Пред иконой старушка-мать молится:
«Всемогущая, сына верни».

Как-то раз собралися ватагою, –
Это горе слезой не зальешь –
Сын Ванюшка под хмельною брагою
Совершил вооруженный грабеж.

Осудили его судьи строгие,
И он срок получил немалой,
По деревне их гнали этапом,
Где шагал и Ванюшка ее.

Не узнала старушка несчастная,
Не узнала сынка своего:
«Ох ты, сын мой, как измучили,
Даже мне уж тебя не узнать,

Злые люди тебя так калечили»,
Принялась тут сынка целовать.
Оттащили старушку без памяти
От родного сынка своего,
А Ванюшку погнали этапом
От родного села своего.

«Ах, была – не была», – крикнул молодец
И, как прежде, кудрями встряхнул.
Он собрал все последние силушки
И со злобой конвой растолкал.

Он, как зверь, быстро бросился в сторону,
Только слышно: «Держите! Бежал!»
Тут три выстрела залпом раздалися,
Покачнувшийся Ваня бежал.

Пробежал метров пять – и запыхался,
Он так тяжко на землю упал,
Весь простреленный, кровью забрызганный,
Тихо-тихо он что-то шептал

«Знать, пришел мне конец, я отмаялся,
Только жалко старушку мне мать,
Что на старости лет, горемычная,
Будет долго сынка вспоминать».

А наутро в телеге разваленной,
Покосившейся на бок другой,
Гроб тесовый, окружен крестьянами –
Мать-старушку везли на покой.

Над селением ночь опустилась,
По избушкам погасли огни,
Пред иконой старушка не молится
И не просит: «Мне сына верни».


Этот текст здорово искажен «перекройщиками» по сравнению с оригиналом. Искажения бросаются в глаза с первых строк. Естественно, ночь опустилася, старушка молилася, молодец конвоиров не растолкал, а оттолкнул (в некоторых вариантах – отшвырнул) – и это только по рифме. Песня стилизована под дореволюционную, на что указывает упоминание пешего этапирования на Север из Центральной России (после революции это было полностью отменено), а также неприхотливые потуги на «народный антураж» – кудри, вьющиеся кольцами, молодец (в одном из вариантов еще «и красивый румянец лица»). Однако псевдонародный образный строй рассыпается, достаточно одного лишь факта: в императорской России по этапу каторжников гнали в ножных и ручных кандалах, причем сковав этапников друг с другом даже после отмены «прута Дибича» и «цепей Капцевича» (эти приспособления соединяли сразу по несколько человек). Причем длина ножных цепей составляла всего аршин, то есть 71 сантиметр. Так что ни пяти, ни тем более ста метров (как указано в одной из переделок) Ванюша пробежать не мог при всем своем желании. Тем более и метрами в те времена не мерили, расстояния измеряли верстами, саженями да аршинами (на метрическую систему перешли только в СССР – в 1925 году). Но не будем далее вдаваться в подробности, достаточно того, что песня о маме и Ванюше появилась уже в советские времена.

А вот исходником действительно является стихотворение «с возрастом» – «Похороны» Николая Некрасова, напечатанное в 1861 году. Точнее, романс на эти стихи «Меж высоких хлебов затерялося» (музыка народная):

Меж высоких хлебов затерялося
Небогатое наше село.
Горе горькое по свету шлялося
И нечаянно к нам забрело...


В стихотворении речь идет о самоубийце, который свел счеты с жизнью в селе и этим переполошил тихих крестьян. Связь романса с уголовной песней становится совершенно очевидной, когда мы знакомимся с одной из «блатных» версий «Слезы горькие», которая начинается так:

Среди топких болот затерялося
Неприметное наше село.
Горе-горькое по свету шлялося
И на нас невзначай набрело.


А дальше разворачивается уже известная нам история с кудрявым Ваней и старушкой-мамой.

Очевидна параллель между «Тремя гудочками» и «Слезами горькими»: в обоих случаях присутствует не только линия матери, но и эпизод с «побегом на рывок» из-под конвоя на глазах у публики. Обе песни используют традиции фольклорных песен тюрьмы и каторги царской России, которые после революции смешались с реалиями нового времени.

Некоторые исследователи не без юмора отмечают, что само словосочетание «три гудочка» отсылает нас к русскому песенному фольклору – «Во поле береза стояла»:

Я пойду, пойду, погуляю,
Белую березу заломаю...
Сделаю с березы три гудочка,
Сделаю с кудрявой три гудочка...


Право же, ведь не просто так рабочий гудок на смену назван ласкательно гудочком! С какого перепугу такая нежная любовь? Хотя... В некоторых версиях песни народ идет не на фабрику, а с фабрики. Тогда становится понятно ласковое отношение к гудку.

В рабочем фольклоре упоминание гудков нередко эмоционально окрашено. Скажем, известная шахтерская песня о смерти коногона:

Гудки тревожно прогудели,
Народ валил густой толпой,
А молодого коногона
Несли с разбитой головой...


В данном случае гудки означают не сигнал о начале или окончании смены, а оповещение о чрезвычайном происшествии на шахте. На это сразу же настраивает уточнение «тревожно». У гулаговских зэков гудок на работу – «медведь ревет», с работы – «голубка воркует». Возможно, именно такая голубка проворковала и в песне – ласково, тремя гудочками. Это более логично, чем сигнал к работе. К слову: во многих вариантах песни несчастного коногона тоже зовут Ваней:

Куда ты, Ваня, торопился,
Куда кобылу свою гнал,
Али приказчика боялся,
Али в контору задолжал?


ПРОДОЛЖЕНИЕ - ТУТ
Простите, "хвост" не влез, пришлось его убрать в другое место. Тыкните по гипер-ссылке и дочитывайте с удовольствием. )))



Tags: #история
Subscribe

Posts from This Journal “#история” Tag

  • Не просто бумага

    137 лет назад были запатентованы дорожные чеки «Американ Экспресс» Представьте себе на миг, что вы – благородный (а какой же еще!?) разбойник с…

  • Волшебный ящик с деньгами

    «Вкалывают роботы, счастлив человек» - не это ли главная мечта всего человечества? Мысль о том, что малоквалифицированный труд можно переложить на…

  • Изобретатель "коляски, которая движется без лошади"

    Человек, запустивший конвейер 115 лет назад была зарегистрирована Ford Motor Company Концепция «народного» автомобиля. Принцип «поточного»…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment