Category: архитектура

Category was added automatically. Read all entries about "архитектура".

Особняк сибирской миллионерши

Дом 28 на улице Чайковского, до революции именовавшейся Сергиевской, привычно называют особняком Александра Кельха. Но это – всего лишь дань патриархальной традиции, ставящей во главу семьи именно супруга. Настоящей владелицей особняка была жена Александра Фердинандовича – Варвара, наследница многомиллионного состояния, внучка сибирского золотопромышленника Ивана Базанова.

(с)???

Дед Варвары Петровны был человек непростой. Начав свой бизнес с торговли китайским чаем, к концу жизни он стал владельцем богатейших Ленских золотых приисков, бодайбинской железной дороги, Ленско-Витимского пароходства, винокуренных и солеваренных заводов. Состояние его превышало 15 миллионов рублей, а единственной наследницей этого богатства была любимая внучка. Нематериальной, так сказать, частью наследства были разнообразные благотворительные проекты Ивана Базанова – финансирование строительства больниц, воспитательных домов, детских приютов. Жертвовал золотопромышленник много и щедро, но всегда разумно, и Варвара Петровна эту модель поведения усвоила прочно.

Когда наследнице золотопромышленника стукнуло двадцать, она перебралась из Иркутска в Москву. Благотворительную деятельность при этом она не забросила, став, в частности, учредительницей целого ряда стипендий для одаренных, но малоимущих студентов, по преимуществу – сибиряков и сибирячек. И вот на этой-то ниве Варвара и познакомилась в 1892 году с Николаем Кельхом. Он был секретарём «Комитета Общества для пособия недостаточным студентам Московского университета», и пути его с красавицей миллионершей, занимавшейся меценатством, не пересечься просто не могли. Страсть вспыхнула мгновенно, и меньше, чем через месяц молодые уже обвенчались.

Брак был удачен во всех отношениях. С одной стороны, - по любви. С другой, выгоден Кельхам: несмотря на баронский титул, семья эта была небогатой, а тут – богатейшее приданное. С третьей, не менее выгоден юной сибирячке, так как она в результате становилась дворянкой, а это на ту пору многое значило! Вот только продлилась счастливая семейная жизнь недолго. В 1894 году, всего через два года после свадьбы, Николай Кельх умер от холеры, эпидемия которой в очередной раз накрыла Москву. Лечить эту болезнь тогда еще не умели, да и о причинах ее только начинали догадываться, так что косила она народ тысячами, не разбирая сословий и титулов.

Недолго погоревав, молодая вдова вышла замуж вторично. За брата покойного мужа – Александра. Железная женщина, - не какая-нибудь кисейная барышня! Брак этот был довольно странным: супруги на протяжение целого ряда лет после свадьбы жили порознь, - муж в Петербурге, жена – в Москве, встречаясь периодически в Иркутске. Александр Кельх стал управляющим огромной купеческой империи Базановых, но Варвара бразды правления из рук не выпускала и контролировала все бизнес-процессы лично. Окончательно съехались вместе супруги Кельх только в 1898-м, - как раз в это время завершилось строительство особняка на Сергиевской.

Особняк получился откровенно роскошным, - настоящей игрушкой с тысячью встроенных сюрпризов – тайников, потайных лестниц, скрытых комнат, даже с подземным ходом! - и множеством «пасхалок» вроде портрета хозяйки дома на витражах и хозяина – в скульптурном декоре. Архитекторам – Владимиру Чагину и Василию Шене был дан полный карт-бланш в отношении расходов, так что они развернулись на полную, реализовав все фантазии - свои и хозяев. Это, без преувеличения, был самый оригинальный дом петербургского центра. Жаль только, что счастливым семейным гнездом ему стать было не суждено. В 1904 году Варвара Петровна внезапно упаковала чемоданы и уехала в Париж, оставив мужу письмо с шокирующим сообщением, что жизнь сложилась наперекосяк, а любила он всегда только его брата – Николая.

Александр Кельх так и остался в России. Спустя лет десять получил развод, женился второй раз, усердно делал карьеру государственного служащего, после революции попытался вжиться в новый быт и порядок, став примерным советским гражданином, но попал под гребенку репрессий 1930-х и сгинул где-то в лагерях в Сибири. Варвара же благополучно прожила в Париже долгие годы и умерла только в 1959-м. На легендарном Сен-Женевье де Буа можно отыскать ее могилу.

Дворец купеческих наследников

Этот особняк на улице Восстания, что раньше называлась Знаменской, выглядит как настоящий дворец. Колонны и пилястры, тяжелый балкон, который поддерживают гипсовые атланты, обильная и разнообразная лепнина снаружи, мраморная лестница, роспись и золочение на стенах и потолках внутри, - такое оформление сделало бы честь дворцу кого-нибудь из великих князей. Но владельцами его были братья Мясниковы, потомки известной купеческой династии и наследники огромного состояния. А еще - фигуранты странной истории, от которой отчетливо пахнет какой-то гнусной уголовщиной.

(с)???

Купеческий род Мясниковых был не только одним из самых богатых, но и одним из самых известных в России. Основатель его – ростовский крестьянин Федор, Борисов сын, нажил состояние тем, что сперва просто торговал мясом в лавке, - откуда и пошла родовая фамилия, - потом стал скупать крестьянский скот по деревням, а затем развернул мясную торговлю на всю губернию. Когда и этого показалось мало, Федор Борисович занялся винными откупами и в считанные годы стал таким уважаемым купцом, что в доме его, бывая в Ростове, гостили члены императорской фамилии и высшие церковные иерархи.

Александр и Иван Мясниковы приходились основателю рода правнуками, и были представителями уже второго поколения династии, родившегося в столице. Купеческих корней своих они даже как-то стеснялись: оба были дворянами и детьми дворянина, пусть и не титулованного, оба сделали столичную карьеру. Старший, Александр, имел чин жандармского ротмистра и был адъютантом начальника Третьего отделения, младший, Иван, стал коллежским асессором, надворным советником и имел немалое влияние в сфере образования. А заработанное предками состояние работало на них обоих, позволяя вести истинно столичный образ жизни, не беспокоясь решительно ни о чем. В частности, - выстроить в 1857 году роскошнейший особняк на Знаменской, 45. Точнее сказать, строил его – утверждал с архитектором Александром Гемилианом проект, присматривал за ходом работ и так далее – Иван. Потому и вензель в картуше на боковом фасаде – его. Но жили здесь братья вместе.

Деньгами дворянских потомков купеческой династии управлял муж их тетушки – классический self made man того времени – сарапульский купец Козьма Беляев. Он и сам был человеком весьма не бедным, - обладателем миллионного состояния. А возможность опираться еще и на мясниковский капитал делала его практически неуязвимым игроком на любом секторе рынка, который привлекал его внимание. Поэтому занимался он и винными откупами, и рыбными промыслами, и торговлей лесом, владел заводами судостроительными литейными и спиртовыми, мебельной фабрикой и прилагающимся к ней модным мебельным салоном, да еще, вдобавок к тому, был одним из трех совладельцев Гутуевского острова в Петербурге, со всеми размещенными там производствами. Дела купца-миллионщика шли более чем успешно. Но осенью 1858 года, в момент наивысшего своего коммерческого успеха, он скончался от сердечного приступа. Это никого не удивило: Козьма Васильевич уже давно страдал «грудной жабой». Странные дела начались уже после его смерти.

Наследниками всего огромного состояния и многочисленных заводов-газет-пароходов Беляева стали братья Мясниковы. Вдове Беляева и одной из его сестер достались буквально крохи, а прочим родственникам – вовсе ничего. Завещание было признано подлинным и вступило в силу. Но тут из Сарапула приехал племянник Козьмы Васильевича и заявил, что документ – поддельный. Мало того, дошел аж до самого генерал-губернатора. Началось следствие. Но заявитель… внезапно умер. От холеры. Мать умершего спешно прибыла в столицу, попыталась продолжить тяжбу, но… тоже скончалась. А следом за ней – и нотариус, составивший некогда текст завещания. И оба свидетеля, чьи подписи заверяли подлинность завещания – тоже. Учитывая, какую должность занимал Александр Мясников, и какими тайными рычагами обладало всемогущее Третье отделение, эта череда смертей выглядит весьма подозрительно.

В отсутствие ключевых свидетелей спор вокруг завещания Беляева мог бы и затухнуть, но следователи оказались хоть и неспешными, но очень дотошными. И к 1871 году так-таки довели дело до суда. Разразился невероятный по силе скандал: обвинение в подлоге персон такого уровня, как братья Мясниковы было для столичной публики настоящим шоком. И, хотя суд присяжных и оправдал обоих, по репутации потомков купеческой династии был нанесен удар нешуточный. Александру пришлось оставить службу, а с Иваном и вовсе на фоне всех треволнений приключился удар и паралич. Вскоре братья покинули столицу и уехали в Ростов. А особняк на Знаменской, 45 был продан новым владельцам, причем намного дешевле, чем он стоил на самом деле.

Особняк «чугунного короля»

Среди невзрачных и серых домов Лиговского проспекта этот особнячок, похожий на венецианское палаццо, каким-то чудом перенесенное на невские берега, выглядит не просто аристократично, а даже как-то франтовато! Чугунные фонари на стенах, чугунные же колонны портика, обрамляющего входную дверь, сказочная кружевная ограда, отделяющая от шумной улицы примыкающий к дому садик. Эта выставка художественного литья – не спроста. Владельцем особняка был Франц Фридрих Вильгельм Сен-Галли, которого в Петербурге попросту именовали Францем Карловичем, - «чугунный король» северной столицы.

(с)

Родившийся в прусском провинциальном городке, Франц Сен-Галли был сыном таможенного чиновника, - дворянина, но совсем не богатого, занимавшего высокую должность, но не стяжавшего состояния. Отец его покинул этот мир рано, наследство оставил скудное, пенсию нищенскую, а детей, носящих его славную фамилию осиротело аж шестеро. Так что волей, неволей, а Францу Фридриху Вильгельму, как старшему сыну и человеку почти взрослому, - ему как раз исполнилось 17, - не оставалось ничего иного, как искать себе заработок.

Первое же место работы накрепко связало его с Россией: это была местная, немецкая компания, торговавшая русскими товарами, куда его взяли, как сейчас бы сказали, «продажником». Через пару лет молодого торгового агента повысили, переведя в филиал в Санкт-Петербурге, где он и остался до конца жизни. Сперва – перешел в другую торговую компанию, потом – стал помощником бухгалтера на литейно-механическом заводе Чарльза Берда. Того самого Берда, кстати, что прославился строительством первого российского парохода. Опыта молодой пруссак при этом накопил немало. А вот с капиталом дело как-то не задалось. Поэтому, когда ему стукнуло 28, Франц Сен-Галли решил открыть свое дело. И жениться.

С браком все получилось прекрасно: молодой перспективный служащий крупной компании оказался подходящей партией для купеческой дочки, причем в дальнейшем у молодых все сложилось хорошо и счастливо. Но как откроешь свой бизнес, если всех денег у тебя – твое месячное жалование? Неплохое, скажем прямо, даже по петербургским столичным меркам, но без избытка.

Стартовый капитал пришлось занимать по знакомым. На одолженные несколько тысяч рублей Франц Карлович купил участок земли на Лиговке, бывший прежде чьим-то огородом, нанял дюжину работников, и открыл металлическую мастерскую. Главной ее продукцией были кровати и жестяные миски.

Товар оказался неожиданно ходовым, и дело пошло! Буквально через несколько лет мастерская превратилась в завод, а потом – в целую промышленную империю. Чего только здесь не производили! От кованных решеток до фонарных столбов, от надгробных памятников до фонтанов, от водопроводных труб до ванн и крышек канализационных люков. Кстати, именно тут, на заводе Сен-Гали был сконструирован первый отечественный радиатор парового отопления – та самая легендарная чугунная «гармошка», что по сию пору выпускается практически без изменений.

Имел Франц Карлович также непосредственное отношение к созданию в северной столице сети общественных туалетов. По легенде, на этот проект был потрачен пресловутый «дунькин капитал» - немалое по размеру наследство известной питерской куртизанки и бандерши, завещанное ею казне. Казна, если верить рассказам, принимать «позорные деньги» отказалась, и Франц Сен-Галли предложил израсходовать их на общее благо, соорудив отхожие места по всему городу.

Нарядный особняк рядом с заводом «чугунный король» построил, в общем-то, для супруги. Промышленник боялся, что, поскольку он старше жены, то может умереть раньше ее, а потому постарался обеспечить ей безбедную жизнь, создав маленький шедевр – образец комфорта. Дом, оборудованный по последнему слову техники, с собственной котельной, горячей водой и паровым отоплением, с приточной вентиляцией и незамерзающими световыми фонарями на крыше, с прачечной, кухней, конюшней, - абсолютно самодостаточное жилище, уютное в любое время года. Но так сложилось, что супруга его умерла рано, и Франц Сен-Галли стал жить в этом доме сам, до последнего лично продолжая руководить своим головным предприятием, благо заводская контора находилась от его жилья буквально в десятке метров, а окна заднего фасада смотрели прямо на завод. Здесь он и скончался летом 1908 года в окружении чад и домочадцев, свято уверенный в благополучном будущем созданной им промышленной империи.

Доходный дом класса люкс

«На бирже не играть и с казной дела не иметь, потому как нельзя обойтись без взяток», - такую заповедь оставил четырем своим сыновьям купец Михаил Тихонович Полежаев, почетный гражданин города Калязина и известный по всей России хлеботорговец. В нагрузку к мудрому наставлению прилагался солидный капитал, скопленный им на протяжение жизни, - без нескольких копеек полмиллиона рублей. Сыновья отцовской мудрости не вняли, став одними из самых крупных биржевых игроков страны, да еще и совладельцами огромного транспортного предприятия на Волге.

Четверо братьев были необыкновенно дружны между собой, так что и «Пароходным товариществом на Волге», и возникшим позже «Торговым домом братьев Полежаевых», продававшим зерно как в России, так и за рубежом, управляли совместно, решившись разделить батюшкин капитал не ранее, чем преумножив его втрое.



Ну, а дальше пути их разошлись, потому что каждый занялся своим собственным делом, - кто мануфактурным производством, кто грузовыми и пассажирскими перевозками, а кто – по семейной традиции торговлей зерном. Прямым продолжателем дела Михаила Тихоновича стал его внук Михаил – сын младшего отпрыска Николая. О нем-то, собственно, и речь.

О масштабах деятельности Михаила Николаевича говорит в первую очередь то, что в наследство ему достались зерновые амбары на Калашниковской пристани и хорошо развитые торговые связи, сложившиеся за два предыдущих поколения. Ну, а помимо того, нужно сказать, что Полежаев младший был одним из самых успешных и зажиточных торговцев зерном на всей европейской территории России.

При этом, если отец Михаила Николаевича был, несмотря на свой статус купца 1-й гильдии, все-таки провинциалом, «укоренившимся» в столице благодаря браку с одной из дочерей легендарных купцов Елисеевых, то сам он уже был типичным столичным жителем, - хорошо образованным, владевшим иностранными языками и понимавшим, как развивается рынок. Поэтому несмотря на то, что именно он «рулил» значительной частью сделок по продаже зерна в России, Михаил Полежаев постоянно искал, как диверсифицировать свой бизнес. На случай, если в какой-то момент торговля зерном превратится в государственную монополию. Благо, примерно к тому все дело и шло.

Одним из новых направлений бизнеса, которые начал осваивать столичный коммерсант, был, как бы сейчас сказали, девелопмент. Немалых размеров участок земли на Песках купили в 1870-х еще его отец и дядька. Но в их пору эта земля была не то, чтобы бросовая, а дешевая, вблизи промзоны. А спустя четыре десятка лет все изменилось. И район Песков стал престижным. Жили тут по большей части купцы, да еще и не последнего разбора, многие – из старообрядцев. А значит, место это было солидным и спокойным. В этом-то районе, на доставшейся ему в наследство земле Михаил Полежаев и решил построить небывалый «город в городе» - огромный жилой комплекс.

Начал он, само собой разумеется, с жилья для себя и для семьи, построив на Калашниковском проспекте, 8 (ныне – проспект Бакунина) весьма скромный для обладателя гигантского состояния особнячок – двухэтажный, неброский, с интересными, но не дворцовыми интерьерами. Как-то даже совсем не по-купечески выглядящий!

(с)???

Продолжением же проекта стал доходный дом на Старорусской улице, 5. По сравнению с ним особняк Полежаева как-то даже теряется. Трехметровые потолки, дубовый паркет, электричество, паровое отопление, ватерклозеты, чугунные ванны на бронзовых львиных лапах, на кухнях – газ, лифты как в парадном подъезде, так и на черной лестнице, во дворе – собственная котельная, каретные сараи, хозяйственные постройки, - в общем, настоящее чудо градостроительной техники. Обстановка квартир была, как вспоминают очевидцы настолько роскошной, что жить в них было бы не стыдно и представителям высшей аристократии. Собственно, именно для них и были предназначены 10 самых шикарных квартир – по 20 комнат.

(с)???

Ну, и внешне дом выглядел весьма презентабельно, более походя на фантастический замок, чем на утилитарную постройку. Это можно оценить даже сейчас. Архитектор Иван Яковлев строил его два года, и в 1915-м в «полежаевский дом» въехали первые жильцы.

В планах владельца участка было продолжить строительство. К брандмауэру на Новгородской улице должно было быть пристроено еще одно здание, объединяющее весь квартал в единую систему: два доходных дома и купеческий особняк. Но его не успели ни построить, ни даже спроектировать, - в бурях ближайших десятилетий затерялись как эти амбициозные замыслы, так и сама семья Полежаевых.

Замок инженера

Этот аккуратный особнячок на Марата, 63 больше всего напоминает немецкий замок из иллюстраций к сказкам братьев Гримм: башенки, фигурные окна, массивный эркер, кованые решетки, картуши с вензелями. Собственно, такая ассоциация совершенно закономерна: хозяина этого дома звали Готфрид Курт Зигель, и родом он был из Саксонии - страны замков и замочков. Впрочем, поселившись в столичном Санкт-Петербурге, он «натурализовался», сменив имя на более привычное русскому уху – Карл Богданович.

(с)???

Родившийся в Лейпциге весной 1852 года, Готфрид Курт Зигель был юношей, подающим большие надежды, - упорным в учебе и, как сейчас сказали бы, нацеленным на результат. Избрав для себя профессию инженера, всю первую половину своей жизни он посвятил образованию, причем подошел к делу серьезно, так, что в возрасте чуть старше 25 лет уже стал серьезным специалистом в области проектирования коммунальных сетей – водо- и газопроводов, электроснабжения и так далее. С этим богатым интеллектуальным багажом, а также со скромной суммой денег, доставшейся ему от родителей, он и отправился в середине 1870-х в столицу Российской империи, город на Неве, только-только начавший осваивать европейские новшества – центральное отопление, электрическое освещение и канализацию.

Любой стартап требует тщательного планирования. Задумав открыть механическую мастерскую, Курт Зигель долго присматривался к разным участкам на окраинах города. Нужно было выбрать такой, чтобы был он с одной стороны, не дорог, а с другой – находился не слишком далеко. Участок между Ямской и Николаевской улицами (Достоевского и Марата), где раньше располагались огороды купчихи Марии Сидоровой, снабжавшие овощами и зеленью чуть ли не половину питерских зеленных лавок, этим требованиям соответствовал вполне. Первые постройки механической мастерской были, разумеется, весьма скромными, а сама мастерская была невелика. Но, во-первых, переоборудование домов по последнему слову техники было делом модным, а во-вторых, сам Зигель оказался, судя по всему, неплохим продажником, так что заказы сыпались один за другим. Всего через 10 лет инженер, ставший по тогдашним российским правилам, купцом первой гильдии, приступил к строительству собственного дома на Николаевской улице. А львиную долю остального участка заняли новенькие заводские корпуса. Контора и магазин выходили на Ямскую, а производственные помещения располагались в глубине квартала. Автором проекта особняка и завода стал Иероним Китнер, один из основоположников «кирпичного» стиля в питерской городской застройке.

Предприятие, выросшее из механических мастерских, оказалось весьма серьезным. Достаточно сказать, что это был очень сильный конкурент компании Сименс, отличавшейся агрессивной маркетинговой политикой. И заказы у Зигеля были соответствующие. В 1886 году его компания прокладывала телефонные сети в Ростове на Дону, в 1993-94-м - электрифицировала дома и улицы Краснодара, носившего тогда имя Екатеринодар, примерно в то же время – запускала электростанцию в Новороссийске и переводила на электропривод местный портовый элеватор. Это не говоря еще об участии «Акционерного общества К. Зигеля» в создании системы канализации северной столицы. До сих пор в старых кварталах Петербурга встречаются литые чугунные крышки канализационных люков, маркированные логотипом его компании. А в старых квартирах нет-нет, да и встретится чугунная «зигелевская» ванна. Основной капитал компании в период ее наивысшего расцвета составлял 2 500 000 рублей.

Разумеется, став человеком влиятельным в бизнесе, Карл Богданович не мог отказать себе в удовольствии приобрести также влияние и в политике. К какой из масонских лож того времени он принадлежал, теперь уже, наверное, и не выяснить, но в декоре его особняка и даже заводских корпусов присутствует символика, не то, что намекающая, а откровенно демонстрирующая, что здания эти принадлежат человеку, далеко не последнему в масонских кругах. Впрочем, кроме такого прозрачного намека, об этой стороне жизни петербургского инженера ничего не известно.

Бизнес, пусть даже самый успешный, был делом нервным и беспокойным во все времена. Достигнув к 56 годам успеха, о котором даже не мог мечтать в юности, инженер Зиглер умер от профессиональной болезни гиперответственных людей - стенокардии. Его жена Евгения и сын Адам, похоронив мужа и отца на Смоленском кладбище, вскоре покинули Россию. Вернулись в Саксонию, в Дрезден, избежав участия в революционных событиях 1917-го.
Очень, надо сказать, вовремя.

Стартап на дровах

Старинный сюжет о бедном юноше, начавшем свой бизнес с продажи яблока, данного ему в дорогу матушкой, и нажившем многомиллионное состояние на торговых операциях, вовсе не так фантастичен как кажется. Нечто подобное произошло с братьями Колобовыми – одними из крупнейших петербургских домовладельцев. Разве что в начале было не яблоко, а предмет покрупнее.

(с)???

Федор и Николай Колобовы были родом из глухой деревни в Рязанской губернии и происходили из крестьянского сословия. Что вдруг их сорвало из родных краев и понесло покорять столицу – неясно. Но факт остается фактом: в начале 1880-х два брата прибыли на берега Невы и сразу же взялись за дело, для начала потратив деньги, скопленные их матушкой Прасковьей Степановной, на покупку старой баржи. Идея стартапа была проста, но удачна. Баржу вытащили на берег, разобрали и распилили на дрова.

Не было на ту пору в Петербурге батарей парового отопления в каждой квартире, - подавляющее большинство домов отапливалось печами. И газа не было тоже, так что на этих же печах и готовили. Поэтому дрова городу нужны были постоянно, причем в невероятных количествах. Лес пилили в верховьях Невы, а потом огромные плоты из цельных бревен сплавляли вниз по течению и «парковали» в Обводном канале, в Карповке, в Фонтанке, чтобы впоследствии распилить на чурбаки, расколоть и продать. И вроде бы недорого и продавали, но зато оптом – целыми подводами. Получалось выгодно. Вот и баржа братьев Колобовых, превратившаяся в огромную груду дров, тоже ушла за приличные деньги. Достаточные, чтобы можно было прикупить кусок земли у слияния Карповки с Малой Невкой и устроить там лесопилку, договорившись с плотовщиками, чтобы сырье поставляли прямо туда. Судя по тому, с какой сноровкой Николай и Федор все это провернули, можно предположить, что и на родине они тоже занимались лесом.

Сперва, конечно, все было непросто. На покупку участка и оборудования ушли практически все средства, да и за «кругляк» нужно было рассчитываться сразу, а не потом, по факту продажи, так что денег не осталось даже на жилье. Спать приходилось прямо тут же, на лесопилке, устраиваясь на куче опилок. Пока братья спали, их матушка сторожила производство. Чтобы всякие проходимцы дрова не воровали.

Но постепенно дело пошло на лад, и уже через несколько лет на Петроградской стороне работало большое лесопильное предприятие, ставшее основой благосостояния семьи. Братья записались в купеческое сословие и принялись, как бы сейчас сказали, за диверсификацию бизнеса: большая часть прибыли вкладывалась в строительство доходных домов. Причем целенаправленно – для «чистой» публики. С большими квартирами, высокими потолками, не скупясь на внешний декор и внутреннее оформление. Это направление оказалось еще более перспективным, так что в считанные годы вчерашние рязанские крестьяне превратились в миллионеров.

Но собственным особняком, которому предстояло стать семейным гнездом купеческого клана, Колобовы обзавелись только в 1913-м. Как это было принято на ту пору, построили его поблизости от лесопильного завода, благо производство было не вредным, а, разве что только шумным. Элегантный особняк на Большой Зелениной, 43, спроектированный в модном на ту пору стиле модерн и похожий на сказочный теремок, служил сразу двум целям: на первом этаже располагалась заводская контора, на втором – было, собственно, жилье владельцев. А рядом, чуть в глубине, под литерой 43-а, спустя короткое время появился небольшой дополнительный флигель. Дело в том, что если старший из братьев был типичным российским купцом, как будто сошедшим со страниц произведений Островского, - основательным, консервативным, набожным и немало жертвовавшим церквям, то младший был не по-купечески любопытен и жаден до знаний. Коллекция редких книг, которую он собирал, несмотря на неодобрение брата и суровой матушки, постепенно разрослась до таких масштабов, что для них потребовалось отдельное здание - библиотека.

Революционные события, грянувшие всего через четыре года, Колобовы пережили на удивление благополучно. Конечно, миллионное состояние пропало, завод и дома были национализированы, зато все остались живы и оба брата худо или бедно прожили еще долгие годы.

PS. Кстати. Вот - зарисовочка коротенькая относительно плотов в Обводном. Еще в начале 1980-х, то есть, по факту, совсем недавно, дровяные плоты в канале были вполне себе обыденной картинкой. Я их прекрасно помню. ))

Роскошь по средствам

На набережной Обводного канала этот особняк, стоящий прямо напротив Воскресенского храма, выглядит чужеродным как заплатка, выпадает из стилистики окружающей застройки. Барочной формы фасад, богатая лепнина, пилястры коринфского ордера, - кажется, кто-то просто ради шутки взял старинный дом с Литейного или Невского, да и закинул его на промышленную окраину Петербурга. Перед нами – очередное свидетельство бизнес-успеха середины XIX века.

(с)???

Владельцем этой весьма примечательной постройки был не банкир и не внезапно разбогатевший купец-нувориш, а человек, заработавший пусть и сравнительно небольшое, но состояние собственными руками. Звали его Тимофей Петрович Дылев, и был он крепостным крестьянином из села Давыдково Романов-Борисоглебского уезда Ярославской губернии. Большим мастером во всем, что касалось штукатурки и лепного декора, а еще, как оказалось, отличным организатором и «продажником», умевшим получать такие заказы, которые и не снились его конкурентам.

К концу первой трети позапрошлого века крепостное право в России превратилось в явление странное: крестьяне, находившиеся в личной зависимости, все чаще оставляли землю и отправлялись на отхожий промысел, рассчитываясь с помещиком не «натуральным продуктом», а частью своего заработка. Живыми деньгами. Вот и Тимофей Дылев с четырьмя его старшими сыновьями в начале 1830-х тоже отправились на заработки, причем не куда-то там, а прямиком в столицу. Продавать свое ремесло.

Петербург на ту пору строился и перестраивался весьма активно, так что каменщики, маляры, штукатуры были на берегах Невы востребованы необыкновенно. Мало того, имелся в городе проект, требовавший постоянного притока рабочих строительных специальностей. Многолетний долгострой, вызывавший у тогдашней градозащитной общественности колики одним своим видом – храм преподобного Исаакия Долматского. Исаакиевский собор, который среди благородной рукопожатной публики было принято называть «чернильницей» и критиковать за безумную дороговизну и постоянные переносы срока сдачи объекта. С него и началась столичная карьера дылевской артели.

Со временем бригада доросла и до собственных заказов – государственных и частных. Дылевы работали в Зимнем дворце и Новом Эрмитаже, занимались внутренней отделкой Сената и Синода и Мариинского дворца, петергофского вокзала и дворца князя Юсупова. Как крестьянину Тимофею удавалось выбивать для своей артели такие задачи, - загадка. Объемы работ были серьезными, но и платили за высококвалифицированный труд весьма основательно: лепнина делалась по эскизам самых знаменитых архитекторов того времени – Александра Брюллова, Николая Бенуа, Гаральда Боссе.

Средств на жизнь в столице хватало. Теперь можно было подумать и о собственном доме, - не оставаться же сапожником без сапог?! Но земля на центральных улицах города была мастеру не по карману. И Дылев старший купил участок в самом приличном месте из относительно скромных – на Обводном, 155, там, где «чистый» город уже заканчивался, а рабочая окраина еще не начиналась. Зато уж в строительство глава штукатурной артели вложился как мог. Проект заказал одному из архитекторов, эскизы которого воплощал в жизнь, дом построил большой и добротный, а на лепнину и вовсе не поскупился, благо за нее платить не надо было никому. Особняк должен был стать не просто родовым гнездом, а еще и наглядной рекламой владельца.

К 1850 году строительство было закончено. А вот выкупиться из крепости и обрести свободу семейству Дылевых удалось только лет через десять, совсем незадолго до реформы Александра II. Уж больно не хотелось помещику терять постоянный источник дохода, да еще такой значительный.

Артель к тому времени превратилась в огромный коллектив, работавший под руководством четырех старших сыновей Тимофея Петровича - Ивана, Петра, Александра и Полуекта. Покинув крестьянское сословие они, не особо гонясь за статусом, записались в мещане. А младший – Алексей Тимофеевич – стал купцом третьей гильдии. Дом его, выстроенный в престижном районе на Малом проспекте Петроградской стороны, был обильно украшен пышной лепниной.
Братья постарались. По-родственному.

Чем пахнут ремесла

Парадная столовая в стиле Ренессанса, огромный танцевальный зал, украшенная изящной лепниной гостиная, курительная комната в мавританском стиле, - особняк купца Брусницына на Кожевенной линии Васильевского острова, 28 был образцом того, как должно выглядеть жилище успешного человека. Вот только гости в нем бывали реже, чем, должно быть, хотелось хозяину. Уж больно атмосфера там была специфическая. Пахло плохо.

(с)

Николай Мокеевич Брусницын был человеком предприимчивым. Крестьянин из Тверской губернии, скопивший достаточно денег, чтобы выкупиться из крепости, он приехал в столицу в первой половине 1840-х, и первые несколько лет потратил на то, чтобы осмотреться, понять, какой бизнес в Санкт-Петербурге будет наиболее успешным. А потом приобрел на Васильевском острове кусок земли и двухэтажный дом. В доме поселился сам, а рядышком, чтобы было удобнее контролировать рабочий процесс, устроил кожевенную мастерскую. Небольшую, всего на десяток работников, зато получавшую среди прочего военные заказы. Запах от этого производства шел не самый приятный, но зато все под боком, под хозяйским присмотром.

Постепенно мастерская росла, так что всего через несколько лет превратилась в целый завод, число работников стало измеряться сотнями, а сам Николай Мокеевич именовался уже не крестьянином, а купцом. Грамоте он, правда, так и не выучился, зато деньги считать умел как никто другой. А вот сыновья его – Николай, Александр и Георгий были людьми уже другого сорта – с приличным инженерным образованием, знанием языков. Можно было бы ожидать, что после смерти отца они покинут «ароматный» особняк и присмотрят себе жилье попрезентабельнее, но они решили отчий кров не оставлять и лишь перестроили дом по последней моде 1880-х, причем так, что он приобрел форму буквы «Ш», и каждому из братьев досталось по отдельному крылу. Ну, а специфический запах… Думается, к нему просто все привыкли. Правда, со здоровьем у женской половины семейства Брусницыных было все время что-то неладное, но это предпочитали связывать с совершенно другими материями.

Дело в том, что братья Брусницыны, как и все респектабельные господа того времени, были не чужды мистицизму и модной забаве рубежа веков – коллекционированию разнообразных редкостей. Одним из таких мистических и редких предметов было легендарное «зеркало Дракулы», привезенное из Италии. Непосредственной связи этого предмета с покойным валашским князем не прослеживается, но оно якобы висело в одном палаццо, где хранился прах Влада Цепеша, а потому напиталось злобными эманациями и периодически вместо обычного отражения показывало что-то невообразимое. Во всяком случае, городские легенды гласили именно так. С этим-то предметом и связывала молва плохое самочувствие брусницынских домочадцев и даже смерть одной из внучек Николая Мокеевича. В самом деле, не объяснять же все невообразимой вонищей, сопровождающей выделку кожи по технологиям XIX века?!

После революции фабрика была, разумеется, национализирована и превратилась в Кожевенный завод имени Радищева. Николай и Георгий Брусницыны вовремя покинули Россию, а Александр был арестован ЧК, но через короткое время по ходатайству рабочих завода отпущен на волю. В особняке же расположилось заводоуправление с бухгалтерией, экспедицией и прочими службами. «Зеркало Дракулы» оказалось при этом в кабинете заместителя директора, имевшего привычку регулярно в него смотреться. Вскоре хозяин кабинета пропал при невыясненных обстоятельствах. А следом за ним – и один из рабочих, излишне интересовавшийся этой итальянской диковинкой. Все это, разумеется, списали на дурную славу зеркала, а само оно в суете бурных 1920-х куда-то затерялось.

Ну, а завод счастливо проработал до начала 1990-х, пока не закрылся в результате глобальных перемен, скоропостижно накрывших нашу страну при смене политического строя. Особняк же Брусницыных, ставший своеобразным памятником успешному бизнесу, начатому с нуля, и нежеланию хозяев предприятия ни на минуту выпустить из рук бразды правления, стоит до сих пор. Многие его интерьеры сохранились в первозданной красоте, и, - кто знает?! – может быть даже зловещее зеркало украшает кабинет одного из многочисленных арендаторов его помещений.

PS. Посмотреть на сохранившиеся интерьеры особняка можно в блоге у коллеги nau_spb, ВОТ В ЭТОМ ПОСТЕ. Прозводит впечатление, ничего не скажешь.

Две пригоршни рыцарства )

Просто оставлю это здесь: вдруг кто-нибудь планирует, что делать на майские? А тут вот - опачки! - и рыцарский турнир. :-)
В общем, коллеги из Выборгского замка сообщают следующее:

С приходом весеннего тепла, в день Cвятого Георгия, 6 мая 2017 года, рыцари Выборгского замка и окрестных ленов собираются на турнир Весеннего вызова!




Традиция майских ристаний восходит ко временами викингов и их далеких походов. Рыцари Выборгского замка и приглашенные бойцы будут биться на ристалище нижнего двора. Бойцы сразятся на различных видах оружия - мечами со щитом, двуручными мечами и алебардами. А исход поединков весеннего турнира будет решать не только доблесть и сила воинов, но и суд Прекрасных Дам.
Во время и после турнира на аутентичной площадке будет работать ремесленный двор, где каждый участник программы сможет проверить себя в деле кузнеца или гончара, примерить на себя нелегкую роль средневекового трудяги.
Развлекать гостей в этот раз будут лучшие менестрели Выборгского замка – группа "DarkRiver".

Ждем Вас в Замке, у подножья башни Cв. Олафа, на нижнем дворе 6 мая в 18.30.
Билеты: 400 рублей для взрослой категории посетителей, 300 рублей для детей (с 7 до 14 лет) и пенсионеров.

Гатчина. Год завершается

Не знаю, продолжится ли в следующем году мое сотрудничество с ГМЗ Гатчина. Но в любом случае не могу не подчеркнуть, что этот год был исключительно хорош и интересен. Думаю, коллеги-блогеры, которых я активно зазывал на разные мероприятия прошедших весны-лета-осени, со мной согласятся. В общем, закрывая уходящий год, публикую интервью с Василием Панкратовым - директором ГМЗ. Он классный. Удачи ему и Гатчине.

Но сперва - картинка. :-)



Гатчина. История с продолжением

- Как вам кажется, юбилейный год был удачным? Удалось реализовать все задуманное?
- Да, практически все наши планы мы осуществили. С царских времен не было в Гатчине так много мероприятий, как сейчас. Начиная с джазового «Александр брасс-парада» и заканчивая оперой «Тангейзер». И это – не говоря о ставших уже гатчинской традицией «Ночи музыки», «Ночи света»! А еще мы будем продолжать традицию театральных представлений у Иорданского фасада. У нас ведь прошел совершенно чудесный спектакль «Холопка» Театра музыкальной комедии. Такого здесь еще никогда не было, - мы поставили партер на 3000 мест, и зрителей было множество. И, конечно, невозможно не вспомнить нашу конную карусель. Я очень горжусь этим нашим совместным проектом с Российским Военно-историческим обществом, такого эти стены не видели уже много лет. Настоящая карусель на плацу, с историческими персонажами, - прекрасная реконструкция развлечения, которое тут устраивали когда-то.
С реставрационными работами успели все, что было запланировано, за исключением двора Арсенального каре – там появилась необходимость дополнительных работ с гидроизоляцией фундамента, и мы до зимы не уложились, так что, продолжим в следующем году.
Collapse )