Category: производство

Category was added automatically. Read all entries about "производство".

Королевский доходный дом

Эта история начинается в точности, как сказка Шарля Перро. Один мельник, умирая, оставил своим трем сыновьям наследство. Старшему – мельницу, среднему – осла, а младшему… В точности неизвестно, завещал ли он младшему сыну кота.

Вряд ли жизнь сильно баловала Иоганна Георга Кенига, оставшегося сиротой в 10 лет. Можно определенно сказать только, что он довольно долго был подмастерьем в пекарне, а потом обучался у кондитера в городе Эрфурт. В любом случае, когда в 1812 году он приехал в Санкт-Петербург, был он, с одной стороны, опытным пекарем, а с другой, - не имел ни гроша за душой. Можно предположить также, что рекомендации у него были прекрасные, потому что сразу же после переезда он устроился работать к Георгу Веберу, в столичную булочную наипервейшего разбора – на Офицерской улице. И оказался настолько ценным работником, что когда пару лет спустя молодой Кениг попросил у герра Вебера руки его дочери Гертруды-Елизаветы, тот нисколько не возражал. Дальше все пошло, и вовсе, как по маслу. К 1817-у Иоганн Георг открыл собственную булочную на Васильевском острове, начал подумывать о расширении бизнеса, а еще у него родился сын, которого Иоганн с Гертрудой назвали Леопольдом. Но тут приключился знаменитый пожар 1837 года и все благосостояние семьи Кенигов в прямом смысле слова пошло прахом.

Юный Леопольд как раз в это время закончил обучение в престижном английском пансионе и мечтал продолжить образование, став архитектором. Но ситуация сложилась иначе: пришлось оставить мечты и идти работать. Не подмастерьем, как отец, разумеется, а конторщиком. Немецкая община Петербурга всегда отличалась взаимовыручкой и сына попавшего в беду соотечественника пристроила на сахарный завод к Карлу Августу Пампелю. Буквально нескольких лет хватило для того, чтобы хорошо образованный и хваткий молодой человек стал правой рукой хозяина предприятия, а вскоре, по примеру отца, женился на дочери хозяина – Каролине. Менее десятка лет понадобилось ему для того, чтобы самому стать владельцем сахарного завода на Выборгской стороне. А дальше – понеслось.

Коньком Кенига младшего, которого теперь именовали уважительно Леопольдом Егоровичем, стало переоборудование предприятий. Примитивные технологии заменялись все более современными, ручное производство – машинным, заводы, выработавшие свой ресурс, перестраивались, или закрывались. Одним из первых Леопольд Кениг понял, что проще предприятие перенести к источнику сырья, чем везти это сырье из-за рубежа. Так что вскоре список его собственности пополнился огромными посевными площадями на Украине, благо малороссийская сахарная свекла была именно тем, что искал сахарозаводчик. И двумя заводами прямо там же, на месте. Дальше – больше: к концу XIX века внук эрфуртского мельника стал тем самым человеком, который, по факту, устанавливал цены на сахар на бирже. Конкуренты, использовавшие в качестве сырья дорогой сахарный тростник, стремительно разорялись.

Примерно в это же время Леопольд Георгиевич начал наводить порядок в своих петербургских владениях. На Сампсониевском проспекте, 24 – рядом с самым крупным столичным сахарным заводом, был построен особняк, больше напоминавший великокняжеский дворец, второе сахароделательное предприятие переоборудовано в писчебумажную фабрику, а на 4 линии Васильевского острова, 5, на углу с Большим проспектом, в 1879 году появился новенький с иголочки доходный дом.

(с)???

Огромные его квартиры с широкими окнами предназначались исключительно для «чистой» публики, и аренда их стоила немало. Жили здесь инженеры, врачи, состоявшиеся и популярные архитекторы, скульпторы и художники, так что список обитателей «Дома Кенига» можно зачитывать как перечень замечательных людей Петербурга конца ХIХ – начала ХХ веков. А на первом этаже размещались конторские помещения, как сказали бы сегодня, - офисы разных фирм и государственных учреждений.

Умер Леопольд Егорович в 1903 году, оставив своим четверым сыновьям огромное состояние и промышленную империю поистине королевского размаха. Все-таки прав был капитан Врунгель: имя и судьба часто взаимосвязаны.
Родился с фамилией Кениг, то есть «король», - будь добр, соответствуй!

Особняк «чугунного короля»

Среди невзрачных и серых домов Лиговского проспекта этот особнячок, похожий на венецианское палаццо, каким-то чудом перенесенное на невские берега, выглядит не просто аристократично, а даже как-то франтовато! Чугунные фонари на стенах, чугунные же колонны портика, обрамляющего входную дверь, сказочная кружевная ограда, отделяющая от шумной улицы примыкающий к дому садик. Эта выставка художественного литья – не спроста. Владельцем особняка был Франц Фридрих Вильгельм Сен-Галли, которого в Петербурге попросту именовали Францем Карловичем, - «чугунный король» северной столицы.

(с)

Родившийся в прусском провинциальном городке, Франц Сен-Галли был сыном таможенного чиновника, - дворянина, но совсем не богатого, занимавшего высокую должность, но не стяжавшего состояния. Отец его покинул этот мир рано, наследство оставил скудное, пенсию нищенскую, а детей, носящих его славную фамилию осиротело аж шестеро. Так что волей, неволей, а Францу Фридриху Вильгельму, как старшему сыну и человеку почти взрослому, - ему как раз исполнилось 17, - не оставалось ничего иного, как искать себе заработок.

Первое же место работы накрепко связало его с Россией: это была местная, немецкая компания, торговавшая русскими товарами, куда его взяли, как сейчас бы сказали, «продажником». Через пару лет молодого торгового агента повысили, переведя в филиал в Санкт-Петербурге, где он и остался до конца жизни. Сперва – перешел в другую торговую компанию, потом – стал помощником бухгалтера на литейно-механическом заводе Чарльза Берда. Того самого Берда, кстати, что прославился строительством первого российского парохода. Опыта молодой пруссак при этом накопил немало. А вот с капиталом дело как-то не задалось. Поэтому, когда ему стукнуло 28, Франц Сен-Галли решил открыть свое дело. И жениться.

С браком все получилось прекрасно: молодой перспективный служащий крупной компании оказался подходящей партией для купеческой дочки, причем в дальнейшем у молодых все сложилось хорошо и счастливо. Но как откроешь свой бизнес, если всех денег у тебя – твое месячное жалование? Неплохое, скажем прямо, даже по петербургским столичным меркам, но без избытка.

Стартовый капитал пришлось занимать по знакомым. На одолженные несколько тысяч рублей Франц Карлович купил участок земли на Лиговке, бывший прежде чьим-то огородом, нанял дюжину работников, и открыл металлическую мастерскую. Главной ее продукцией были кровати и жестяные миски.

Товар оказался неожиданно ходовым, и дело пошло! Буквально через несколько лет мастерская превратилась в завод, а потом – в целую промышленную империю. Чего только здесь не производили! От кованных решеток до фонарных столбов, от надгробных памятников до фонтанов, от водопроводных труб до ванн и крышек канализационных люков. Кстати, именно тут, на заводе Сен-Гали был сконструирован первый отечественный радиатор парового отопления – та самая легендарная чугунная «гармошка», что по сию пору выпускается практически без изменений.

Имел Франц Карлович также непосредственное отношение к созданию в северной столице сети общественных туалетов. По легенде, на этот проект был потрачен пресловутый «дунькин капитал» - немалое по размеру наследство известной питерской куртизанки и бандерши, завещанное ею казне. Казна, если верить рассказам, принимать «позорные деньги» отказалась, и Франц Сен-Галли предложил израсходовать их на общее благо, соорудив отхожие места по всему городу.

Нарядный особняк рядом с заводом «чугунный король» построил, в общем-то, для супруги. Промышленник боялся, что, поскольку он старше жены, то может умереть раньше ее, а потому постарался обеспечить ей безбедную жизнь, создав маленький шедевр – образец комфорта. Дом, оборудованный по последнему слову техники, с собственной котельной, горячей водой и паровым отоплением, с приточной вентиляцией и незамерзающими световыми фонарями на крыше, с прачечной, кухней, конюшней, - абсолютно самодостаточное жилище, уютное в любое время года. Но так сложилось, что супруга его умерла рано, и Франц Сен-Галли стал жить в этом доме сам, до последнего лично продолжая руководить своим головным предприятием, благо заводская контора находилась от его жилья буквально в десятке метров, а окна заднего фасада смотрели прямо на завод. Здесь он и скончался летом 1908 года в окружении чад и домочадцев, свято уверенный в благополучном будущем созданной им промышленной империи.

Стартап на дровах

Старинный сюжет о бедном юноше, начавшем свой бизнес с продажи яблока, данного ему в дорогу матушкой, и нажившем многомиллионное состояние на торговых операциях, вовсе не так фантастичен как кажется. Нечто подобное произошло с братьями Колобовыми – одними из крупнейших петербургских домовладельцев. Разве что в начале было не яблоко, а предмет покрупнее.

(с)???

Федор и Николай Колобовы были родом из глухой деревни в Рязанской губернии и происходили из крестьянского сословия. Что вдруг их сорвало из родных краев и понесло покорять столицу – неясно. Но факт остается фактом: в начале 1880-х два брата прибыли на берега Невы и сразу же взялись за дело, для начала потратив деньги, скопленные их матушкой Прасковьей Степановной, на покупку старой баржи. Идея стартапа была проста, но удачна. Баржу вытащили на берег, разобрали и распилили на дрова.

Не было на ту пору в Петербурге батарей парового отопления в каждой квартире, - подавляющее большинство домов отапливалось печами. И газа не было тоже, так что на этих же печах и готовили. Поэтому дрова городу нужны были постоянно, причем в невероятных количествах. Лес пилили в верховьях Невы, а потом огромные плоты из цельных бревен сплавляли вниз по течению и «парковали» в Обводном канале, в Карповке, в Фонтанке, чтобы впоследствии распилить на чурбаки, расколоть и продать. И вроде бы недорого и продавали, но зато оптом – целыми подводами. Получалось выгодно. Вот и баржа братьев Колобовых, превратившаяся в огромную груду дров, тоже ушла за приличные деньги. Достаточные, чтобы можно было прикупить кусок земли у слияния Карповки с Малой Невкой и устроить там лесопилку, договорившись с плотовщиками, чтобы сырье поставляли прямо туда. Судя по тому, с какой сноровкой Николай и Федор все это провернули, можно предположить, что и на родине они тоже занимались лесом.

Сперва, конечно, все было непросто. На покупку участка и оборудования ушли практически все средства, да и за «кругляк» нужно было рассчитываться сразу, а не потом, по факту продажи, так что денег не осталось даже на жилье. Спать приходилось прямо тут же, на лесопилке, устраиваясь на куче опилок. Пока братья спали, их матушка сторожила производство. Чтобы всякие проходимцы дрова не воровали.

Но постепенно дело пошло на лад, и уже через несколько лет на Петроградской стороне работало большое лесопильное предприятие, ставшее основой благосостояния семьи. Братья записались в купеческое сословие и принялись, как бы сейчас сказали, за диверсификацию бизнеса: большая часть прибыли вкладывалась в строительство доходных домов. Причем целенаправленно – для «чистой» публики. С большими квартирами, высокими потолками, не скупясь на внешний декор и внутреннее оформление. Это направление оказалось еще более перспективным, так что в считанные годы вчерашние рязанские крестьяне превратились в миллионеров.

Но собственным особняком, которому предстояло стать семейным гнездом купеческого клана, Колобовы обзавелись только в 1913-м. Как это было принято на ту пору, построили его поблизости от лесопильного завода, благо производство было не вредным, а, разве что только шумным. Элегантный особняк на Большой Зелениной, 43, спроектированный в модном на ту пору стиле модерн и похожий на сказочный теремок, служил сразу двум целям: на первом этаже располагалась заводская контора, на втором – было, собственно, жилье владельцев. А рядом, чуть в глубине, под литерой 43-а, спустя короткое время появился небольшой дополнительный флигель. Дело в том, что если старший из братьев был типичным российским купцом, как будто сошедшим со страниц произведений Островского, - основательным, консервативным, набожным и немало жертвовавшим церквям, то младший был не по-купечески любопытен и жаден до знаний. Коллекция редких книг, которую он собирал, несмотря на неодобрение брата и суровой матушки, постепенно разрослась до таких масштабов, что для них потребовалось отдельное здание - библиотека.

Революционные события, грянувшие всего через четыре года, Колобовы пережили на удивление благополучно. Конечно, миллионное состояние пропало, завод и дома были национализированы, зато все остались живы и оба брата худо или бедно прожили еще долгие годы.

PS. Кстати. Вот - зарисовочка коротенькая относительно плотов в Обводном. Еще в начале 1980-х, то есть, по факту, совсем недавно, дровяные плоты в канале были вполне себе обыденной картинкой. Я их прекрасно помню. ))

Ультрамариновая история

Человечеству всегда не хватало в жизни ярких красок. Поэтому красители – кармин, пурпур, индиго – зачастую оказывались важны не только для развития моды, но и для экономики целых стран. Но королем всех красок долгое время оставался ультрамарин, он же - ляпис лазурь. Были времена, когда его продавали за золото по весу, гран за гран. В середине XIX века этот краситель был уже не столь дорог, но все равно, цена его определенно «кусалась», а французская фирма «Братья Дешан», наладившая производство синтетического ультрамарина, процветала. Но процветание это было недолгим.



Человеком, наладившим производство ультрамарина в России, да еще и такого, что качество его превосходило импортные образцы, был российский подданный немецкого происхождения Георгий Иванович Веге, неплохой химик и еще лучший предприниматель. Под свой, как сегодня сказали бы, стартап он приобрел участок земли на берегу Невы. Причем, будучи человеком расчетливым, землю выбрал с умом. Дело в том, что рядом располагалось загородное хозяйство Александро-Невской лавры – небольшой монастырь, или, как это еще называется, киновия. А монастырь, - это значит, как минимум, дорога, причем добротная. То есть внешне дикий, а потому недорогой участок между Невой и Оккервилем имел хороший подъезд, да еще и выход к Неве – тоже немаловажной в питерских условиях транспортной артерии и источнику воды, необходимой для выработки ультрамарина.

В 1876 году завод, получивший в честь выгодного соседства название «Киновиевский», заработал. Да так успешно, что очень скоро продукция его не только насытила российский рынок, но и стала поставляться за рубеж. При этом Веге отчаянно демпинговал. Если раньше цена на ультрамарин, поставлявшийся из Европы, могла достигать 120 рублей за пуд, то теперь дельта цен составляла от 3 до 20 рублей. Иностранные конкуренты были вынуждены покинуть российский рынок, а московское подразделение «Братьев Дешан» и вовсе закрылось, оказавшись нерентабельным.

Дела промышленника пошли в гору, и в 1890 году он выстроил на территории завода роскошный особняк в модном на ту пору стиле эклектики. Лестницы с чугунными перилами, богатая лепнина, широкие витражные стекла, - эта постройка сделала бы честь и городскому центру. Но хозяин первого российского ультрамаринового завода предпочитал жить поближе к своему детищу. Это была нормальная для своего времени практика – строить хозяйское жилье прямо на производстве. Здесь Георгий Веге и прожил 22 счастливых и весьма деятельных года.

(с)

Прожил бы, наверное, и больше, но стремление контролировать жизнь предприятия в режиме 24/7 не доводила до добра никого из промышленников той поры. Технология выработки высокоценного красителя была далека от экологически чистой, - предполагала двухэтапный обжиг смеси алюмосиликата с серой, содой, битумом и еще полудесятком различных веществ. Из заводских печей валил густой желтоватый дым, пахнущий как вулканический выброс, и вдыхание его сохранению здоровья явно не способствовало. Кстати, сын промышленника – Роберт Веге, ставший в 1912-м наследником отцовского предприятия, - при первой же возможности жилье сменил, выстроив себе дом на Крюковом канале.

Успешность ультрамаринового бизнеса напрямую отражалась на быте рабочих. В то время, как работники большинства предприятий столичного Петербурга жили в бараках и были обеспечены весьма немногими социальными благами, на Киновиевском заводе царил едва ли не развитой социализм: было построено вполне приличное жилье, больница, школа, существовал определенный соц.пакет и начислялись пенсии. В общем, предприятие было образцовое. Это совершенно определенным образом отражалось и на результатах труда. В 1896 году на Всероссийский промышленной и художественной выставке в Нижнем Новгороде Киновиевский завод получил премию за высокое качество продукции и право использовать на упаковке изображение государственного герба, даровавшееся лишь избранным производителям.

На месте первого ультрамаринового завода Российской империи сегодня продолжает работать предприятие-наследник – НПО «Пигмент». Судя по всему, дела у него идут неплохо. Но особняк отца основателя постепенно ветшает, разрушается и скоро, похоже, от этого свидетельства коммерческих успехов Георгия Веге не останется ничего.

Чем пахнут ремесла

Парадная столовая в стиле Ренессанса, огромный танцевальный зал, украшенная изящной лепниной гостиная, курительная комната в мавританском стиле, - особняк купца Брусницына на Кожевенной линии Васильевского острова, 28 был образцом того, как должно выглядеть жилище успешного человека. Вот только гости в нем бывали реже, чем, должно быть, хотелось хозяину. Уж больно атмосфера там была специфическая. Пахло плохо.

(с)

Николай Мокеевич Брусницын был человеком предприимчивым. Крестьянин из Тверской губернии, скопивший достаточно денег, чтобы выкупиться из крепости, он приехал в столицу в первой половине 1840-х, и первые несколько лет потратил на то, чтобы осмотреться, понять, какой бизнес в Санкт-Петербурге будет наиболее успешным. А потом приобрел на Васильевском острове кусок земли и двухэтажный дом. В доме поселился сам, а рядышком, чтобы было удобнее контролировать рабочий процесс, устроил кожевенную мастерскую. Небольшую, всего на десяток работников, зато получавшую среди прочего военные заказы. Запах от этого производства шел не самый приятный, но зато все под боком, под хозяйским присмотром.

Постепенно мастерская росла, так что всего через несколько лет превратилась в целый завод, число работников стало измеряться сотнями, а сам Николай Мокеевич именовался уже не крестьянином, а купцом. Грамоте он, правда, так и не выучился, зато деньги считать умел как никто другой. А вот сыновья его – Николай, Александр и Георгий были людьми уже другого сорта – с приличным инженерным образованием, знанием языков. Можно было бы ожидать, что после смерти отца они покинут «ароматный» особняк и присмотрят себе жилье попрезентабельнее, но они решили отчий кров не оставлять и лишь перестроили дом по последней моде 1880-х, причем так, что он приобрел форму буквы «Ш», и каждому из братьев досталось по отдельному крылу. Ну, а специфический запах… Думается, к нему просто все привыкли. Правда, со здоровьем у женской половины семейства Брусницыных было все время что-то неладное, но это предпочитали связывать с совершенно другими материями.

Дело в том, что братья Брусницыны, как и все респектабельные господа того времени, были не чужды мистицизму и модной забаве рубежа веков – коллекционированию разнообразных редкостей. Одним из таких мистических и редких предметов было легендарное «зеркало Дракулы», привезенное из Италии. Непосредственной связи этого предмета с покойным валашским князем не прослеживается, но оно якобы висело в одном палаццо, где хранился прах Влада Цепеша, а потому напиталось злобными эманациями и периодически вместо обычного отражения показывало что-то невообразимое. Во всяком случае, городские легенды гласили именно так. С этим-то предметом и связывала молва плохое самочувствие брусницынских домочадцев и даже смерть одной из внучек Николая Мокеевича. В самом деле, не объяснять же все невообразимой вонищей, сопровождающей выделку кожи по технологиям XIX века?!

После революции фабрика была, разумеется, национализирована и превратилась в Кожевенный завод имени Радищева. Николай и Георгий Брусницыны вовремя покинули Россию, а Александр был арестован ЧК, но через короткое время по ходатайству рабочих завода отпущен на волю. В особняке же расположилось заводоуправление с бухгалтерией, экспедицией и прочими службами. «Зеркало Дракулы» оказалось при этом в кабинете заместителя директора, имевшего привычку регулярно в него смотреться. Вскоре хозяин кабинета пропал при невыясненных обстоятельствах. А следом за ним – и один из рабочих, излишне интересовавшийся этой итальянской диковинкой. Все это, разумеется, списали на дурную славу зеркала, а само оно в суете бурных 1920-х куда-то затерялось.

Ну, а завод счастливо проработал до начала 1990-х, пока не закрылся в результате глобальных перемен, скоропостижно накрывших нашу страну при смене политического строя. Особняк же Брусницыных, ставший своеобразным памятником успешному бизнесу, начатому с нуля, и нежеланию хозяев предприятия ни на минуту выпустить из рук бразды правления, стоит до сих пор. Многие его интерьеры сохранились в первозданной красоте, и, - кто знает?! – может быть даже зловещее зеркало украшает кабинет одного из многочисленных арендаторов его помещений.

PS. Посмотреть на сохранившиеся интерьеры особняка можно в блоге у коллеги nau_spb, ВОТ В ЭТОМ ПОСТЕ. Прозводит впечатление, ничего не скажешь.

Изобретатель "коляски, которая движется без лошади"



Человек, запустивший конвейер
115 лет назад была зарегистрирована Ford Motor Company


Концепция «народного» автомобиля. Принцип «поточного» конвейерного производства. Идея «капитализма благосостояния». Все это – Генри Форд великий и ужасный, человек, которого в равной мере опасались и правые, и левые, и коллеги-промышленники, и профсоюзные активисты. Просто потому, что не знали, чего от него ждать. 115 лет назад, 16 июня 1903 года он основал Ford Motor Company и всего за несколько лет ухитрился до неузнаваемости изменить все основополагающие принципы, на которых покоилась промышленность Европы и Америки. Если смотреть правде в глаза, эти самые 115 минувших лет капиталисты всего мира только и делают, что пытаются догнать Форда. Пока – безуспешно.

Кто говорит, что в сорок лет начинать свое дело поздно? Бросьте в этого человека какой-нибудь гайкой от автомобиля. Именно столько стукнуло Форду в 1903-м. И вряд ли кто бы то ни было возьмется оспаривать успешность его начинания. А ведь, если по правде, - никаких внешних предпосылок для этой успешности не было: рынок был поделен между мощными автомагнатами, они же диктовали цены на свою продукцию.

Это, впрочем, не удивительно: автомобиль был не средством передвижения, а именно что роскошью, а кто роскошь создает, тот, фигурально выражаясь, мировую элиту и танцует. И вдруг этот выскочка со своей мастерской в арендованном сарае! Да еще с дурацкой идеей о том, что автомобиль должен быть доступен любому потребителю! Разумеется, с самого начала Генри Форду стали со всей силой и умением вставлять палки в колеса, бомбардируя его судебными исками. Но ничего, выкрутился, отбился, и всего за пять лет ухитрился поставить свое производство на ноги, да еще и «выстрелить» самой популярной моделью автомобиля начала ХХ века – Ford T. А еще через пять лет на фордовском производстве заработал первый конвейер.

Нет, разумеется, конвейер как таковой использовали к тому времени больше сотни лет. Но вот как основополагающий принцип производственного процесса как-то применять не догадывались. А тут – такое вот новшество. Производительность труда растет, скорость работы – аналогично, а цена автомобиля, что характерно, падает. Еще бы ей не падать, если все детали стандартизированы. Тут-то рынок дрогнул и поплыл.

Еще круче получилось с рынком труда. С введением «потокового» производства отпала необходимость в большом числе высококвалифицированных рабочих. От работяги, фактически, требовалось уметь выполнять всего несколько операций. Но зато – на высочайшем уровне. А такого узкого специалиста уже стоило беречь. Исходя из этой предпосылки Форд нанес удар одновременно по кошельку коллег по отрасли и по авторитету местных профсоюзов: увеличил своим сотрудникам зарплату вдвое. Конкурентам пришлось, сдерживая ругань, последовать его примеру. Профсоюзные лидеры заскребли в затылке: идеологический противник, акула капитализма, фабрикант в одночасье и по своей воле сделал то, за что они безуспешно бились годами. Зачем? В интересах дела: во-первых, прекратилась текучка кадров, во-вторых, и как следствие, сократились затраты на их обучение, а в-третьих, рабочие получили возможность повысить свой уровень жизни. В частности, приобрести автомобиль. А значит, перестали быть пролетариями, которым нечего терять кроме своих цепей. Похоже, именно поэтому профсоюзы на фордовских предприятиях и не прижились. Появились они там лишь 38 лет спустя.

Дальше – больше. На работу стали брать инвалидов. Это было, с точки зрения конкурентов, вообще не честно. Но ведь слепой может давить на кнопку, а безногий дергать за рычаг, не так ли? Жилье? Не вопрос! Вблизи заводов выросли рабочие поселки. Соцпакет? Кто тогда знал это слово! Но он так-таки был. Не для всех, конечно. Только для тех, что проработал на предприятии больше полугода и соответствовал корпоративным стандартам – не пьянствовал и избегал азартных игр. Профсоюзам было просто нечего сказать. Коллегам по отрасли – аналогично. А фордовские заводы между тем продолжали множиться в числе и расширять линейку продукции. Что там говорить, если механизация сельского хозяйства в молодой Советской республике началась с трактора «Фордзон»!

Оглядываясь на 115 лет назад, остается только удивляться тому, как один единственный талантливый механик, первую машину собравший своими руками в сарае на заднем дворе, ухитрился перелопатить всю мировую промышленность. Мир, который мы видим вокруг, именно таков, во многом благодаря ему.

А еще – благодаря его супруге.
Пока Генри Форд колдовал над своим изобретением, именно она держала в руках керосиновую лампу, освещая его место работы.

Как это делается: колокола

Был в староглиняные советские времена такой жанр статей, как "Журналист меняет профессию". Когда жур пытался "изнутри" вникнуть в какое-то глубоко не журналистское, а, напротив, глубоко полезное и производительное дело. Собственно, ради таких вот "приключенческих" моментов я в свое время в журналистику и подался. :-) Потому что всегда же интересно, как чечевица чечевится что делается. :-) В общем, материал, который будет дальше, не мой. Но не могу его не перепостить. С некоторыми сокращениями, да простят меня автор и редактор.

Как льют колокола

Традициям изготовления колоколов в России больше четырех веков. И почти все они забыты. Только один завод в Ярославской области отливает колокола по старинным рецептам. Корреспондент РИА Новости побывал там и ознакомился со всеми этапами производства.

Колокольные "фьючерсы"
Утро житель провинциального городка Тутаева Николай Шувалов обычно начинает с новостей Лондонской фондовой биржи. От котировок на олово и медь зависит цена на его колокола. "Лет 15-20 назад за колокол давали семь долларов из расчета на один килограмм, теперь — не меньше 30", — объясняет он. Более 20 лет его завод отливает колокола по уникальным технологиям.
"С 1990 года этим занимаюсь. Почему? Да не знаю, не по моей воле точно", — показывает он пальцем вверх.


Колокольный мастер Николай Шувалов

Николай Шувалов был алтарником Воскресенского собора Тутаева. И вот однажды настоятель говорит: храму нужны колокола. "Тогда даже кирпичи в дар получить было сложно, чего уж говорить про это. Но мы решили попробовать. Отправились на местный моторный завод. Нас там встретили недружелюбно: "Пришли тут опиум для народа разносить". И все же договорились. Только там сказали, что не знают, как вообще эти колокола лить", — вспоминает он.

Тогда Шувалов принес кусок от старинного колокола, разбитого еще в 1930-е годы, и чертежи. "Говорю им: берите, изучайте. Спустя полгода возвращают: "Не, ты уж сам разбирайся с этим". Пришлось вникать. И после разъездов по библиотекам, архивам и монастырям Николай устроил колокольный заводик… прямо во дворе своего дома. "Организовать процесс несложно. Поначалу отливал пудовые. Спустя некоторое время нашли помещение, где стали лить по современной "конвейерной технологии", — говорит он.
Но когда новые колокола повесили в храме рядом со старинными и сравнили, "новые издавали такой звук, словно бьют по цинковому ведру". Нужно восстанавливать утраченную технологию. На это потребовалось шесть лет.


Collapse )

Носферату

Хочется верить, вся публика читающая знает значение слова "носферату"? )))
Брэмушка наш Стокер, да минует его судьба некоторых его персонажей, переводил это слово как "не мертвое". Ну, в смысле, что и не живое тоже. Вот совсем не живое. Но пытающееся таковым прикинуться.



Если экстраполировать это понятие на пивоваренную отрасль, - особый смысл оно приобретает в деятельности международных и транснациональных пивгигантов.

Ну, вот смотрите. Был у нас в Петербурге самый старый из существующих пивоваренных заводов России - пивкомбинат имени Степана Разина. Он же просто "Степан Разин" после перестройки и приватизации. В какой-нибудь, скажем, Германии, где любую, пардон, задристанную пивоваренку в Бад-Шайсенбурге на Харне почитают как национальное достояние, потому что за ней - 300 лет истории и традиций, этот самый комбинат давно бы уже выкупило государство, как только частному владельцу надоело бы им рулить. Просто ради того, чтобы местную традицию пивоварения сохранить и не утратить. Но мы ведь не какие-то там немцы, да? Поэтому покупку этого самого комбината компанией Хейнекен у нас приветствовали как приход иностраннных инвестиций в город и всяко поддерживали. В результате производство порушено, старинные здания проданы под склады, и завод больше не существует. Не существует его традиций, истории, фирменных сортов. А питерский филиал "Хейнекена", работающий на руинах завода "Браво" (Помните "Бочкарев", мир его праху? Это то производство, где его делали) разливают четыре сорта под маркой "Степан Разин", давно уже ни по вкусу, ни по потребительским свойствам и качествам не имеющие отношения к обширной линейке ныне покойного комбината и его филиала в Выборге. Зачем это делается? Чтобы выжать как можно больше из умерщвленного бренда. Не зря же тратили бабки на развал исторического предприятия!? Вон, даже крафти попытались под этим именем выпустить, окончательно потеряв совесть.

Несколько лучше, хотя и похожим образом обстоят дела у СанИнБева. Там предприятий не разваливали. Но тоже уже который год гальванизируют труп пивного бренда "Тинькофф". Помните, дорогие любители пива, каким было это пиво на старте, еще в те поры, когда его варили в мини-пивоварне на Казанской улице? "Золотое", "Серебряное", "Платиновое" - совершенно разные по вкусу сорта, но все объединенные очень интересным оттенком вкуса, который я для себя определял как "аромат осенних листьев". Судя по всему, какое-то нестандартное сочетание хмелей такой эффект давало.
К чести СанИнБева нужно сказать, что эти три тиньковских сорта они очень долго поддерживали на плаву и варили по правильной (судя по вкусу) рецептуре, а "слили" их очень незаметно и аккуратно, так что я только постфактум заметил, что куда-то это пиво подевалось. Ну, зато теперь кто-то из маркетологов принял решение еще раз отбить вложенные в покупку бренда и рецептуры бабки и реанимировать "покойничка", запустив уже совершенно не похожие на базовый оригинал сорта напитка. Впрочем, "Английский эль", продающийся под маркой "Тинькофф" - весьма неплохое пиво. Даром, что это, конечно же, не эль, а просто добротный лагер. Любой, кто знает, что представляет собой ароматика пива верхового брожения, поймет это, едва только открыв бутылку.
В общем, бренд существует как "живой труп". Носферату.

А вот - совсем свежий пример точно такого же подхода, только в исполнении пивоваренного завода "Балтика", входящего ныне в транснациональный концерн "Карлсберг". Ну, полагаю, никому не надо рассказывать, что "Вену" последовательно поглотили, а потом и вовсе убили? Как говорилось в интермедии "Уральских пельменей", "Барсик стал звеном. Пищевой цепочки. И только потом - жилеткой". Тихо-о-о-онечко так, чтоб никто и не заметил, кто не в бизнесе. "Рожками да ножками" от покойного пивзавода, продолжающими приносить прибыль предприимчивому датскому холдингу, на пару с голландскими коллегами разбомбившему питерское пивоварение, стали "Невское живое", "Невское классическое" и выпущенное в 2013-м году "Вена светлое".
"Вена светлое", кстати, вполне приемлемый лагер. Пробовал его я, в крайний раз, правда, довольно давно, но воспоминания остались добрые.

Казалось бы, оставь покойника в покое, дай бренду почить в бозе. Но нет. Этой весной вышли еще два сорта пива, произведенных "Балтикой" под маской "Вены". Первый из этих сортов оказался очень добротным хорошо охмеленным лагером. Очень интересным, легким, с чуть ощутимой цитрусовой ноткой в аромате. Думаю, этим летом он будет пользоваться успехом.


Collapse )

Солод, хмель, вода и щепотка чучхе

Вот это я просто не мог не утащить в свою нору. Рассказ о том, как делают пиво в Северной Корее. Я, признаться, и саму-то Северную Корею представляю себе только как пятно на карте и набор картинок про Великого Вождя и Любимого Руководителя из глянцевого журнала времен моей юности. Ну... Вот еще про идею чучхе могу рассказать, про 88 пехотную бригаду РККА и гору Пэкту, но так, умозрительно, в рамках общего курса истории стран Востока.

А тут - товарищ remch_ch взял, да и написал про экскурсию на ведущее пивоваренное предприятие Корейской народно демократической республики целый подробный отчет. И таки что я мог поделать, кроме как перепостить? Разве что помереть от зависти. :-))

В общем, вот:



Корейцы обожают пиво. Здесь сейчас много сортов: «Рёнсон», «Кымган», «Понхак», «Кёнхын»… Однако именно пиво «Тэдонган» стало самым популярным пенным напитком не только у местных любителей, но и среди проживающих в КНДР иностранцев. Как заявляет производитель, по своему качеству это пиво не уступает ведущим иностранным брендам. И с этим сложно поспорить – его неповторимый вкус освежает в знойные летние дни и создает теплую атмосферу за столом в любое время года.Collapse )

Цеховая солидарность

Послушал я тут надысь пресловутую речь Константина Аркадича, по которой все мои френды либерально настроенные сейчас убиваются. И вот, представьте себе, несмотря на все мое охранительское и глубоко государственническое мировоззрение, мне понравилась значительная часть того, что он говорил.
Та часть, которая была посвящена цеховой солидарности.
Цеховому братству.

Вот вы представьте себе только, как было бы прекрасно, кабы в пределах цеха актер актеру, предположим, был друг, товарищ и брат! Ну, ладно. Ну, не друг, не товарищ и не брат, хрен-то с ним. Но как минимум не стучали бы друг на друга. Не устраивали подстав. Не клеветали. Нет-нет, не вообще по жизни! Тут природа человеческая возьмет свое непременно, где-нибудь говно так-таки подсочится. Но хотя бы внутри цеха!
Вот интересно, возможно ли такое в принципе?

Ну, ладно. Не среди актеров, а, например, среди журналистов. Я, пожалуй, ни разу не видел у своих соратников по цеху такой искренней, искрометной радости, как когда на "Лениздате" вышла статья о закрытии одного моего медийного проекта. Комментарии прямо-таки сочились злорадством и... чуть ли не счастьем. :-) Причем с моим проектом - это так, частности. В принципе в этой среде принято радоваться чужим неудачам, стучать друг на друга, распускать сплетни. Мне тут знакомый психолог доказывал, что это сказывается "высокая конкурентность среды", но что-то мне сдается, что речь идет о дерьмистости большого числа отдельных особей.

Или, скажем, среди академической публики возможно это вот цеховое братство? А то мне по опыту участия в заседаниях нескольких кафедр и "терок" в кулуарах как-то цеховой солидарности не запомнилось особо. А запомнились потоки яда, стекающие с языков и доносительство. Как мне один мудрый завкаф сказал, - "ты только не говори никому, что к тебе на спецкурс 18 человек записалось, а то сожрут нафиг". Ну, там 2-3 человека нормой считались. :-) В этой среде вполне обычна ситуация, когда человек вечером сидит с тобой за одним столом и выпивает, а при этом на утро он уже записан на прием к ректору, чтобы обсудить, как бы твою ставку на четверть урезать в его пользу. Ничего личного, ага? ;-) Про коллегиальное обсуждение личной жизни соратников по кафедре я вообще ни слова не скажу, - это отдельная тема!

И это я еще молчу про цеховое братство среди учителей! Ну, точнее, о том, что его там нет и быть не может. Там же вообще кубло змеиное: женский коллектив, низкий уровень доходов, нерешенные проблемы в личной жизни и такой уровень латентной ненависти, что молоко страшно в учительскую принести, - прямо на пороге скиснет. Как стучат в школе друг на друга, - так вообще нигде больше не стучат!

Так вот, о чем я?
О том, что вот эта вот часть речи товарища Райкина младшего мне понравилась.
Он, правда, как был по молодости лет романтиком, так романтиком и остался, - все еще верит в эту вот химеру, которой его научил папа. А, между тем, как писал Довлатов, "Мы без конца ругаем товарища Сталина, и, разумеется, за дело, но я хочу спросить — кто написал четыре миллиона доносов?" (с)

Актеры, конечно, не в счет. Они - птахи Божии, люди, зачастую, забывшие себя самих под грузом сыгранных ролей. Ну, какое там, черт побери, цеховое братство тому, скажем, кто Макбета играет? Ему "пока не двинется наперерез на Дунсианский холм Бирнамский лес", - вообще не икнется ничего, он в образе. Поэтому тут Константин Аркадич впустую воздух сотряс.
Но, может, все остальные, кто так восторженно слушает сегодня запись его речи, что-то из нее вынесут кроме проклятий в адрес чиновников? И, для начала, хотя бы друг на друга стучать прекратят? Клеветать? Пакости устраивать?
Или им тоже дождаться нужно, чтобы "Бирнамский лес пошел на Дунсиан"?
А то ведь и это не поможет.
Кто-то же написал эти четыре миллиона доносов!?

PS. Те, кто мне захочет сейчас задвинуть тему "государство спонсирует стукачей" - идите в жопу. Если ты не стукач по природе, - тебя никто не проспонсирует.
Ну, а кто в этом сомневается, - тот глянь в зеркало, да перечти текст.