?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: архитектура

Рад приветствовать вас на этой страничке.

Что она собой представляет? Просто блог и ничего иного. С разговорами о кулинарии и гурманистических радостях, о пиве и самогоне, о путешествиях по России и за ее пределами, о лесных и водных походах, об истории и краеведении, о журналистике и, временами, о моих книжках. Всего по чуть-чуть, зато без занудства и с картинками. :-) Главное, тут не встретится ни пол-грана лжи. Разве что сказки иногда попадаются. :-)
Так что закуривайте трубку, придвигайте поближе стакан с глинтвейном, и вперед!

Если возникнут предложения о сотрудничестве, - буду рад прочесть ваше письмо по адресу ammes@ammes.ru, или в личных сообщениях. Ну, а о том, чем хорош этот блог в плане информационного партнерства, написано ТУТ

Искренне ваш,
Сергей Кормилицын
Чуть не забыл!Collapse )
По своей роскоши и размаху дом на Английской набережной, 68, известный, как особняк Штиглица, может легко конкурировать с многими дворцами европейских столиц. Не даром в конце XIX века его с такой охотой приобрел и сделал своей резиденцией великий князь Павел Александрович. Строение, и правда, вполне достойное принца. Но тот, для кого его построили, принцем не был. Он и дворянином-то, по-хорошему, был только вторым в своем роду. Что, впрочем не умаляет древности его семьи, корни истории которой можно отыскать в Ветхом завете.

(с)??

Штиглицы были семейством весьма почтенным и почитаемым. Дед владельца особняка – Хирш Бернгард Штиглиц был придворным банкиром правителей княжества Вальдек, микроскопического немецкого государства – одного из множества обломков, на которые рассыпалась Германия в результате Тридцатилетней войны. Супруга – урожденная Эдель Маркус – подарила ему трех сыновей, старший из которых стал, как и отец, придворным финансистом, средний, как сейчас сказали бы, топ-менеджером отцовского банка, а младший, как это и полагается по сюжету хорошей немецкой сказки, отправился искать счастья в дальние страны. И, - опять-таки, как и полагается по всем законам жанра, - оказался самым счастливым и удачливым из всей своей родни.

За душой у Людвига Штиглица, которому в России практически сразу «приклеили» отчество «Иванович», не было практически ничего. Но зато была коммерческая жилка и склонность к рискованным предприятиям. Прибыв в Петербург на самом рубеже XVIII и ХIХ веков, он за короткое время осмотрелся, работая маклером – посредником в торговых сделках, понял, чего не хватает в городе на Неве, и открыл свой банк. Стартовые деньги для этого – сумму, эквивалентную 100 000 тогдашних рублей - пришлось взять в долг под солидный процент у родного дядюшки – банкира из Гамбурга. Дальше все пошло как по маслу: Людвиг Иванович вступил в 1-ю купеческую гильдию, перешел из иудаизма в лютеранство и стал солидным российским предпринимателем. В тридцать с небольшим он уже был обладателем огромного состояния, владельцем нескольких сахарных и свечных заводов, бумагопрядильной мануфактуры, хозяйств, где разводили овец-мериносов и много чего еще. А поскольку он не забывал при этом жертвовать немалые средства на благотворительность и на военные нужды государства, то была у него и Анна на шее, и Владимир, и жалованное потомственное дворянство – «за труды и усердие на пользу отечественной торговли и промышленности». Так что сын его – Александр Людвигович – был уже вполне себе законный барон.

Наследник банкирского дома «Штиглиц и компания» получил основательное образование в университете Дерпта и в 1840 году поступил на службу в Министерство финансов Российской Империи на должность члена Мануфактурного совета. Это кадровое приобретение оказалось одним из самых выгодных для экономики России. Молодой барон оказался настоящим мастером по выколачиванию зарубежных кредитов на выгоднейших для страны условиях. И даже ладно, что благодаря этому ему умению была построена Николаевская железная дорога. Но обеспечить значительные внешние займы в условиях Крымской войны, когда против России ополчилась практически вся Европа, - было сродни чуду. Даже если вкратце описывать его деятельность в последующие десятилетия, - в списке окажутся многочисленные российские железные дороги, построенные при его участии, суконные и льнопрядильные фабрики, основанные им в разных регионах страны, участие в деятельности крупнейших российских кредитно-финансовых учреждений и руководство главным банком Империи – Государственным, основанным в 1860-м. А любимым детищем Александра Людвиговича было «Центральное училище технического рисования для лиц обоего пола» - легендарная «Мухинка», или попросту «Муха». Академия Штиглица, как она называется сегодня.

Разумеется, у барона хватало средств на то, чтобы построить себе такой особняк, какой бы ему только захотелось. Поэтому нет ничего удивительного в том, что дом, возведенный на Английской набережной в 1862-м, оказался роскошнее иного дворца. Великолепные интерьеры, уникальная коллекция живописи, производили мощное впечатление на современников. А для Александра Людвиговича это был просто дом. Уютный и любимый. Поселившись здесь сразу же, как только завершилась отделка помещений, он жил в нем до самой смерти, более двадцати лет. И ему было хорошо.

Приемная дочь барона, продав в 1887 году особняк великому князю Павлу Александровичу, выручила за него 1 600 000 рублей золотом. Целое состояние.
Вне сомнения, дом 4 по улице Куйбышева, ранее носившей название Большая Дворянская, - одно из самых заметных зданий ближайших окрестностей. Этакое баронское поместье с квадратной воротной башней, витражами, коваными рыцарскими щитами и лавровыми венками. Настоящая мечта германского «фона», воплощенная в стиле модерн. Что, впрочем, не удивительно, так как владельцем особняка был Вильгельм Брант – российский купец с немецкими корнями, один из самых влиятельных представителей торгового сословия Петербурга.

(с)???

Приставки «фон», равно как и полагающегося к ней баронского титула у Вильгельма Бранта, разумеется, не было: прадедущка его был портовым маклером в Гамбурге – посредником, подыскивавшим подходящие корабли для тех или иных грузов, или, напротив, - фрахты для кораблей. Разумеется, старший сын маклера стал наследником его бизнеса, а вот младшему пришлось самому искать себе счастья. В 1802 году он приехал в Архангельск, чтобы стать портовым маклером в тамошнем порту. Однако оказалось, что в российских условиях деятельность эта отнюдь не так прибыльна. Осмотревшись, молодой немец принял решение заняться торговлей лесом. Для начала, разумеется, в роли посредника, потому что стартового капитала у него почитай что не было. Но дела пошли хорошо, и вскоре Брант младший стал не только купцом, но и владельцем нескольких лесопилок, потому что понимал, что доска и брус стоят дороже «кругляка».

Сын его – Эммануил отцовское предприятие расширил. К 1860 году семейные лесопилки превратились в настоящие заводы, выпускавшие практически весь ассортимент пиломатериалов, востребованный на рынке того времени, да еще вдобавок и поташ – щелок, на приготовление которого шла зола от сжигания отходов производства. А торговля расширилась необыкновенно: теперь Бранты торговали еще и зерном, пенькой, воском, салом. Головная контора фирмы базировалась в Петербурге, а отделения – во всех значимых портовых городах России.
В общем, наследство Вильгельм Брант, или, как его, - представителя уже второго поколения семьи, родившегося в России, называли иначе – Василий Эммануилович, получил богатое. Компании «Э.Г. Брант и компаньоны» принадлежали лесопильный завод на Охте и пристани со складами на Неве, предприятия на Вытегре, под Череповцом и в Кондопоге, Кривоезерский завод в Юрьевце. А поскольку наследником Василий Брант был рачительным, он изо всех сил старался диверсифицировать семейный бизнес. Так в портфеле фирмы появился контрольный пакет акций пивоваренного завода «Бавария» и ценные бумаги сразу нескольких российских железных дорог, а в личной собственности ее владельца – несколько виноградников во Франции и доли в паре крупных европейских пароходств.

Но вот чего Василию Эммануиловичу хотелось по-настоящему и всерьез, так это – сказки. Видимо, и правда, есть в немецком менталитете что-то такое, что, по меткому выражению Германа Раушнинга «каждый немец стоит одной ногой в Атлантиде». Сын купца и правнук портового маклера мечтал о семейной легенде. О том, как он оставит детям не только торговую империю, охватившую всю страну, но и фамильный замок, а то еще и дворянский титул. И мечта эта была вполне осуществимой. К началу ХХ века он уже был потомственным почетным гражданином, а, учитывая, сколько Бранты жертвовали на благотворительность и ассигновали на нужды государственные, до пожалования им дворянства оставался действительно один шаг. Замок же предстояло построить самому.

В 1909 году Василий Эмманулович этим занялся всерьез. Нанял одного из самых модных архитекторов того времени – Роберта Фридриха Мельцера, разумеется, тоже немца, и вкратце описал ему свое видение семейного гнезда. Мельцер впечатлился задачей, привлек к делу лучших декораторов и художников (над рисунками витражей, скажем, работал Петров-Водкин) и всего за год построил особняк, которому искренне завидовала вся немецкая община: небольшой замок, оборудованный по последнему слову техники – с горячим водоснабжением, паровым отоплением, электричеством и даже лифтом. А на заднем дворе располагались гараж, каретный сарай, конюшня, коровник, птичник, прачечная и так далее. В общем, получилось полностью самодостаточное поместье.

Прожить в нем семейству Брантов довелось недолго. Василий Эммануилович славился умением очень трезво оценивать обстановку и давать правильные прогнозы, что в отношении бизнеса, что в сфере политики. Поэтому летом 1917 года он со всеми домочадцами выехал в Париж, а до лета 1918-го успел вполне выгодно пораспродать большинство своей российской собственности. И жил, как говорят, еще очень долго и счастливо.

Сегодня, глядя на дряхлый деревянный домишко на 12 линии Васильевского острова, 41, и не представишь себе, что это – обломки былой роскоши, все, что осталось от фамильного особняка братьев Бремме и их фабрики – самого ароматного предприятия северной столицы. А, между тем, были времена, когда фасад этого здания украшали пышные керамические панно, за ним шумел фруктовый сад, а на расположенном буквально впритык производстве выпускали душистые масла и ароматические эссенции.



Вся эта история началась в 20-х годах XIX века, когда уроженец Германии и гражданин Швейцарии Эдурад Георг Христиан Бремме, закончив университет в Дерпте, приехал, гордясь своим новеньким дипломом архитектора, в северную столицу России. Почему именно сюда? Потому что на родине молодой архитектор без опыта никому особенно нужен не был, а столица Российской империи росла и расширялась так быстро, что здесь были рады любому специалисту. К тому же в Санкт-Петербурге уже доброе десятилетие жил и работал старший брат Эдуарда – Фридрих, в чьем доме он и поселился. И, похоже, дела у братьев шли неплохо: за несколько лет они настроили в городе добрый десяток особняков. Правда, в основном - деревянных, так что до наших дней ни один из них не дожил. Бремме младший, которого в России стали именовать Эдуардом Христиановичем, обжился в городе на Неве, начал свободно говорить по-русски, приобрел небольшой капиталец и даже женился. Причем не на ком-нибудь, а на дочке знаменитого аптекаря Пеля – Вильгельмине Марии.

А потом архитектор превратился в инженера. Вовремя уловил веяния эпохи и открыл компанию по производству железнодорожных вагонов. Причем мудро сделал это не в столице, а в Москве: там и земля была дешевле, и рабочая сила. Правда, супругам Бремме пришлось надолго покинуть Петербург, чтобы Эдуард Христианович мог лично контролировать производственные процессы. Там, в Москве и родились у них сыновья – Эдуард, Роберт и Вильгельм. Но вот сделать вагоностроительный завод семейным предприятием у Бремме не получилось: большой государственный контракт, под который как раз и создавали фирму, закончился, а мелкие не спасали ситуацию. Пришлось этот бизнес свернуть. Чета Бремме осмотрелась, отметила, что у тестя – Василия Пеля – дела идут куда как стабильно, и отправила всех троих наследников учиться химии. В Германию, в Геттингенский университет. Старший и младший братья окончили обучение, защитив диссертации, средний же решил, что будет более успешен, занявшись торговлей. А потом все трое вернулись в Россию, в Петербург.

Вот тут и началась история самого ароматного петербургского предприятия. На далеко не полностью застроенном в ту пору Васильевском острове, бывшем, по сути, респектабельной, но все же окраиной, братья приобрели дом с мезонином, наняли модного архитектора Николая Гребенку, чтобы перестроить и обновить его, а на прилегающем участке земли, доставшемся им вместе с домом, возвели корпуса небывалого для Петербурга производства – фабрики эфирных масел, эссенций и красок «Братья Бремме».

Дом получился невероятно уютным: прочный сруб из лиственничных бревен, обшитый тесаной еловой доской, печное отопление на голландский манер, большие окна, а внутри – типичное бюргерское жилище, как в Любеке, или Гамбурге. На фасаде между окнами красовались керамические панно с растительным орнаментом, защищавшие доски обшивки от непогоды, а над окнами мезонина топорщили крылья резные деревянные грифоны, держащие в лапах овальный медальон с изображением целого гербария ароматных трав. Три брата довольно долго жили там вместе, пока средний и младший не подыскали себе отдельные квартиры поблизости. Но и после этого они часто собирались под этой крышей, обсуждая деловые вопросы: директором фабрики был, конечно, Эдуард, но производственными вопросами занимался Вильгельм, а закупками сырья и сбытом продукции – Роберт.



Фабрика оказалась предприятием очень успешным, не говоря уже о том, что подобной ей в России не было. Среди ее продукции были эфирные масла, охотно закупавшиеся российскими парфюмерами и аптекарями, фруктовые эссенции для изготовления лимонадов, для выпечки, для кондитерских изделий, а также растительные пигменты и краски. Причем на всю свою продукцию братья давали стопроцентную гарантию. А вот за качество товара, который закупали за рубежом и лишь расфасовывали на фабрике, - не ручались, во всеуслышание заявляя, что российская продукция значительно лучше и надежней.

Благополучное развитие бизнеса Бремме подорвала революция 1917 года: предприятие и особняк были национализированы, старший брат покинул страну, уехав в Висбаден, а средний и младший как-то очень быстро умерли, не пережив утрату дела всей своей жизни. Один – от сердечного приступа, а другой – от банальной простуды.

Бумажный дворец

Маленький, но роскошный особняк купца 1-й гильдии Константина Варгунина на Фурштатской улице знают в Петербурге решительно все. Как минимум потому, что сегодня в нем располагается Дворец бракосочетания. Ну, а сто с лишним лет назад его знали как резиденцию человека, которого абсолютно всерьез называли «бумажным королем» северной столицы.

(с)

Вся история началась, как водится, с малого. С лавки писчебумажных принадлежностей, которую в царствование императора Павла I открыл крестьянин Иван Григорьевич Варгунин, отпущенный барином на «отхожий промысел». Казалось бы, велик ли бизнес, - торговать перьями, чернилами, да бумагой? Однако Иван Григорьевич был, что называется, не промах. Хватило крестьянской сметки для того, чтобы понять: государство без бумаги существовать не может. А значит, нужно просто правильно расположить торговую точку и подобрать клиентуру. Дела не просто пошли, а рванули в гору. С такой интенсивностью, что основатель династии Варгуниных в скором времени перешел из крепостного состояния в свободное, а из крестьянского сословия – в купечество.

Судя по всему, самой большой его мечтой было расширить торговлю, открыв новые торговые точки. К этому он и сына Александра готовил, обучая всем торговым премудростям и приучая к работе в лавке. Однако тот вскоре превзошел отца, поднявшись на уровень выше: в 1839 году он, совместно с англичанином Джоном Гоббертом открыл на окраине столицы бумажную фабрику, вскоре ставшую одной из крупнейших в России. А внук лавочника – Константин Александрович, выкупил долю компаньона и сделал предприятие семейным.

Писчебумажная фабрика Варгунина была мощным и современным производством еще на старте: первая в России она использовала для изготовления бумаги паровую машину. А к моменту, когда владельцем ее стал Константин Александрович, машин было уже пять. Для изготовления бумаги использовалась обычная солома, закупавшаяся у помещиков Петербургской губернии и тряпье, которое поставляли на фабрику старьевщики. 165 000 пудов (то есть 2 702 700 килограмм) тряпья в год. При всем старании петербургским старьевщикам никак не удавалось собирать больше трети этого объема, так что остальное сырье приходилось скупать по всей России. На выходе получалось 2,3 тонны бумаги самого разного качества – от обычной писчей, уходившей по 14 копеек за фунт (400 с мелочью грамм) до высококачественной «александрийской», стоившей за фунт 23 копейки. А еще тут делали специальную сверхплотную бумагу для игральных карт. Этот товар приносил фабрике по 270 000 рублей в год, а в карты, напечатанные на варгунинской бумаге, играли по всей Российской Империи. Наконец, в 1874 году Константин Варгунин получил право изготавливать гербовую бумагу, использовавшуюся для официальных государственных документов, а его предприятие стало числиться официальным поставщиком Императорского двора.

Примерно в это время «бумажный король» приобрел особняк на Знаменской улице, 45 (улице Восстания) – знаменитый дом Мясниковых, купеческих наследников, «засветившихся» в очень мутной и неприятной историей с подделкой подписей и подлогом завещаний. Жилье досталось ему практически по бросовой цене, потому что братья-купцы, подгоняемые жестокой молвой, стремились поскорее покинуть столицу. Но несмотря на то, что дом был роскошным, Константину Варгунину хотелось чего-то своего, особенного. Поэтому в 1899 году на Фурштатской улице, 52 и появился роскошнейший для своего времени особняк, больше напоминающий небольшой дворец.

Это был, как сказали бы сейчас, типичный новорусский китч. Слишком много роскоши на квадратный метр помещения. Да и роскошь эта была, так сказать, слегка второсортной: архитектор фон Гоген, проектируя постройку, вдохновлялся архитектурой старых парижских отелей. В результате вышла полнейшая эклектика: колонны римско-ионического ордера соседствуют с барочной лепниной и элементами рококо и ренессанса. Получается, как говорится, «дорого-богато», но… вообще не приспособлено для жизни.

В общем-то, Константин Варгунин очень быстро понял это и сам. Прожив на Фурштатской буквально несколько лет, он сперва сдал особняк посольству Испании, а в 1915-м и вовсе продал его новому владельцу, вернувшись к себе на Знаменскую. Там все было как-то почеловечнее. Хотя и не так шикарно.

Дом бывшего приказчика

Трехэтажный особнячок на Марата, 78 выглядит как-то не по-купечески неброско, просто теряется даже на фоне окружающих его домов. Тем не менее, владелец его – 1 гильдии купец Алексндров - был намного зажиточнее, чем владельцы соседних, куда более роскошных зданий.



Михаил Александрович Александров родился в 1845 году в семье крепостного крестьянина, в селе Богородское под Нижним Новгородом. Нрава он был беспокойного, так что родные края он, скорее всего, покинул бы, даже не случись царского манифеста 1861 года, положившего конец закрепощенному состоянию большей части населения Российской Империи. Исторический момент настал, когда Михаилу было 16 лет. Буквально год спустя молодой крестьянин сбежал из отцовского дома, отправившись в Нижний – купеческую столицу России. Сперва побыл мальчиком на побегушках в лавке торговца москательными товарами и мануфактурой, потом вырос до младшего приказчика, а там – и вовсе стал помощником купца. Вскоре наряду с хозяйскими торговыми операциями он и свои дела «крутить» начал. Для начала – по мелочи, потом все серьезнее и больше. Так, что к 30 годам у бывшего приказчика был уже собственный бизнес: не просто налаженные торговые связи и собственная лавка, а в добавок ко всему – несколько пароходов в собственности. В 1875 году Михаил Александров впервые уплатил гильдейский сбор, легализовав свою коммерческую деятельность, и заявив о себе, как о самостоятельном купце. А буквально через несколько лет подался в Петербург. Потому что самые большие деньги крутятся, разумеется, в столице.

В Петербурге он поселился для начала в самом купеческом квартале, сняв квартиру неподалеку от Сенной площади и Апраксина двора, на Садовой, 36. А лавку свою открыл, напротив, в районе куда более аристократическом – в Банковском переулке. И стал торговать тканями и готовым платьем. Но даже при том, что лавка приносила весьма достойную прибыль и, со временем, превратилась в очень солидный модный магазин, привлекавший клиентов из числа представителей дворянского сословия, она не была основным источником благополучия купца. Главным его занятием были транспортные операции – доставка товаров практически со всей страны петербургским коллегам-купцам, в том числе – и срочная. Маленький пароходный флот Александрова разросся в целую торговую флотилию, обеспечивая непрерывную коммуникацию между городом на Неве и Нижним Новгородом, Астраханью и другими торговыми центрами Империи. От успешности логистических схем этого транспортного предприятия напрямую зависело благосостояние самых крупных купеческих домов столицы. Так что деньги в карман молодого предпринимателя текли рекой, - состояние его быстро перевалило за миллион рублей.

Впрочем, был у Михаила Александровича и другой источник дохода, традиционный для петербургских купцов того времени – сдача помещений в наем. Причем речь идет не о жилых квартирах в доходных домах, как в большинстве подобных случаев, а о недвижимости коммерческой. На Апраксином переулке, 6 по его заказу модным в ту пору архитектором Федором Лидвалем был построен необычный образец «делового дома»: на первых двух этажах располагались лавки, на третьем – помещения для совещаний и проведения аукционов, а на четвертом и пятом располагалась гостиница. Весьма прибыльное получилось предприятие, намного более рентабельное, чем любой доходный дом.

Годам к сорока купец Александров осознал, что пришла пора остепениться и обзавестись жильем более соответствующим его социальному статусу, чем съемная квартира на Садовой, и приобрел четырехэтажный дом на Моховой, 37, куда и переехал с женой Екатериной Федоровной четырьмя сыновьями и тремя дочерями. А еще лет десять спустя, он оставил это жилье потомкам, а сам переселился в скромный особнячок на Николаевской улице, как раньше называлась улица Марата. Дом этот, более, чем любой другой в Петербурге похожий на классическое жилье купца в каком-нибудь небольшом губернском городе, достался ему в результате очередной торговой операции. Проще говоря, отошел ему за долги. И так покорил сердце бывшего нижегородского приказчика, что тот решил провести в нем весь остаток своей жизни. Далеко не самый роскошный на этой улице, отнюдь не самый современный и вовсе не такой комфортный, как новые здания эпохи модерна, он стал любимым жильем финансового воротилы, способного по своим доходам выстроить себе дворец не хуже княжеского.
Михаилу Александровичу здесь было просто уютно.

Приятно, когда для того, чтобы попасть на работу, нужно всего лишь спуститься по лестнице. Нет, конечно, когда работаешь на химическом производстве, или, скажем, на кожевенном заводе, такое соседство работы и дома радует не очень. Но отставной коллежский асессор Павел Павлович Форостовский ничем подобным не занимался. Он был владельцем и директором, как сейчас сказали бы, логистической компании.

(???)

Форостовские были семейством не слишком богатым, но почтенным, из числа старых петербуржцев. Отец Павла Павловича дослужился на гражданской государственной службе до чина действительного статского советника, занимал длительное время ответственный пост директора Императорского фарфорового завода, а завершил карьеру на должности управляющего Казенной палатой Перми. Все как полагается, - алая подкладка шинели, Владимир в петлице, Анна на шее.

А вот Форостовскому младшему чиновничья доля показалась тесна. На протяжении десяти лет он служил в Департаменте торговли и мануфактур Министерства финансов и в Правлении Общества Константиновской железной дороги, но как только ему исполнилось тридцать, вышел в отставку. И занялся бизнесом. В самом деле, карьера госслужащего – это прекрасно, но оклад коллежского асессора невелик, служба съедает все время, не оставляя времени на радости жизни. А радоваться хотелось, - Павел Павлович где-то за год до отставки женился на очаровательной барышне лет двадцати от роду – Марии Селесте Фан-дер-Флит, и брак оказался на редкость счастливым.

Удачно стартовал и бизнес отставного чиновника – экспедиторская и транспортная компания, успешно работавшая по всей России и Европе. Не в последнюю очередь, кстати говоря, благодаря связям Форостовского на петербургской таможне. Основное направление деятельности фирмы заключалось в доставке грузов в порты Гельсингфорса, Ревеля и Риги и обратно – по всей России. Умение преодолевать таможенные барьеры без задержек быстро принесло Павлу Павловичу таких заказчиков, о которых его конкуренты могли только мечтать – «Дом Фаберже», торговый дом «Штоль и Шмит», фирма Фридриха Мертенса. Иными словами, клиентами Форостовского становились все, кому было важно доставить ценные грузы без потерь и точно в срок. Деньги текли рекой.

Но бизнес – бизнесом, а, между тем, к началу ХХ века у Павла Павловича было уже двое сыновей. Нужно было задуматься о собственном доме. И в 1901 году на 4-й линии Васильевского острова, 9 появился необычный особняк – одна из первых столичных построек в стиле модерн. Архитектор Карл Шмидт уместил под его крышей все, что было нужно заказчику: на втором этаже – роскошную барскую квартиру, на первом – офис, в огромном сухом подвале – перевалочный склад для товаров, в отдельном крыле – зимний сад, а с тыльной, солнечной стороны дома - отдельный флигель для детей. Желтый облицовочный кирпич, «рваный» гангутский гранит отделки, кованая решетка ворот, башенка со шпилем, - все вместе это делало дом Форостовского похожим на маленький сказочный замок. Но уровень комфорта был самый для той поры современный, от электричества и телефонной связи до собственной котельной, обогревавшей весь дом. Вся постройка обошлась владельцу в 180 000 рублей серебром – сумму немалую, но для успешного дельца не запредельную.

Стараясь развлечь молодую жену, Форостовский сделал свой дом своего рода центром светской жизни Васильевского острова. В комнатах на втором этаже особняка устраивались балы, цветные витражи его окон освещались праздничной иллюминацией, играла музыка, шампанское лилось рекой и происходившем в такие вечера потом долго вспоминали как о незабываемом празднике.

Счастливая жизнь в новом доме оказалась не слишком долгой. В 1910-м умерла от холеры жена Павла Павловича, - на самом излете накрывшей столицу эпидемии, когда все уже думали, что бояться, в общем-то, нечего.. А в 1914-м – один за другим погибли оба его сына – Борис и Георгий. Как будто этого было мало, - начавшаяся Первая Мировая погубила и бизнес Форостовского. Дом на Васильевском, внутренний декор которого украшал девиз «Daheim ist’s fein» - «Быть дома – прекрасно», - стал пустым и мрачным. Павла Форостовского в Петрограде не держало решительно ничего. Поэтому незадолго до революционных событий 1917-го он покинул Россию, уехав в Швецию.

Ему предстояла еще долгая и деятельная жизнь. Он умер в Стокгольме в августе 1954-го в возрасте 96 лет. Но, похоже, первые годы, прожитые с семьей на 4 линии Васильевского острова, были для него самым счастливым воспоминанием.

Каким бы прекрасным мастером своего дела ни был архитектор, все равно в работу его рано или поздно, так или иначе, но вмешается заказчик, прервав полет фантазии творца ради реализации своих собственных задумок. Именно поэтому так интересно рассматривать дом, который архитектор создал не по заказу, а для себя. Доходный дом на Каменноостровском, 1-3 – это как раз такой случай. Юхан Фредерик, или, по-петербургски, Федор Иванович Лидваль строил его для себя и своей семьи.



Один из самых ярких столичных архитекторов рубежа XIX и ХХ веков родился весной 1870 года в Санкт-Петербурге. Отец его – Юн Петтер Лидваль – был потомком старого, но обедневшего шведского аристократического рода. Как и многие европейские аристократы, он приехал в Россию еще в молодости в расчете поправить свои дела и нажить состояние, которое можно было бы передать детям, да так и остался здесь. Женился, стал отцом семи детей, привык отзываться на русское имя Иван Петрович, записался в российское купечество. Основным источником благополучия семьи стала швейная мастерская «Иван Петрович Лидваль и сыновья», выросшая из маленького семейного предприятия в крупную компанию, получившую со временем статус «Поставщика Императорского двора». Разбогатеть настолько, как мечталось в юности, конечно, не получилось, но достойный уровень жизни достигнут был.

Как следствие, не было проблем и с образованием детей. Так, рисованию Федор Лидваль обучался не где-нибудь, а в учебном заведении барона Штиглица, а затем поступил в Высшее художественное училище при Императорской Академии художеств, где и получил диплом художника-архитектора. Ну, а дальше началась работа. Сперва небольшие проекты, - частные дома, в том числе – деревянные, загородные. А был потомок шведского барона по-настоящему талантлив, так что здания у него получались интересные, каждое – со своим лицом. Дальше – больше: приглянувшегося столичной публике молодого архитектора буквально передавали из рук в руки, так что сидеть в ожидании заказов Федору Ивановичу не приходилось. Были среди них такие, что он выполнял в одиночку, были – реализованные в союзе с другими архитекторами, но главное, что их хватало с лихвой. Этим, пожалуй, и объясняется столь немалое число зданий, построенных и спроектированных им в северной столице – четыре с лишним десятка за всего 20 лет. Причем многие из них были не просто отдельными особняками, а целыми жилыми комплексами, рассчитанными на одновременное проживание представителей различных сословий, как, например, всем известный Толстовский доходный дом между Фонтанкой и улицей Рубинштейна.

Надо сказать, что на рубеже веков Санкт-Петербург рос стремительно, и спрос на жилье в столице Российской Империи был как никогда высок. Поэтому очень многие представители дворянского сословия или купечества рассматривали строительство и содержание доходных домов, как более чем достойный «приварок», что-то вроде «пассивного дохода». Не удивительно, что о такой диверсификации своих доходов задумалась и матушка Лидваля – Ида Балтазаровна, к тому времени овдовевшая и управлявшая фирмой покойного супруга вместе со старшим сыном – Эриком Леонардом. Можно только представить себе, как она уговорила Федора Ивановича раздвинуть его плотный график заказов и заняться строительством для себя, но факт остается фактом: к 1904 году на Каменноостровском проспекте появился необычный доходный дом. Необычный в первую очередь потому, что построен он был щедро, с размахом, без стремления получить лишнюю копейку с каждого квадратного метра. А значит, - потолки были высокими, квартиры – просторными, а дворы – не колодцами, а открытыми, со скверами, фонтанами и обилием зелени. Мало того, в левом крыле поселилось все многочисленное семейство Лидвалей, а сам архитектор устроил в этом же доме свою мастерскую. Так что получилось настоящее семейное гнездо, - образцовая постройка стиля модерн, практически образец того, каким северный модерн должен быть в идеале. Причем не только красивая и максимально приспособленная для жизни, а еще и прибыльная: все-таки две трети здания предназначались под сдачу.

Федор Иванович прожил здесь 14 лет. Летом революционного 1917 года он, поняв, к чему все постепенно идет, отправил семью в Стокгольм, а чуть меньше года спустя, и сам покинул Россию. Он много что еще проектировал и строил в столице Швеции. Но такого уютного дома, как на Каменноостровском больше так и не создал.

Дом 28 на улице Чайковского, до революции именовавшейся Сергиевской, привычно называют особняком Александра Кельха. Но это – всего лишь дань патриархальной традиции, ставящей во главу семьи именно супруга. Настоящей владелицей особняка была жена Александра Фердинандовича – Варвара, наследница многомиллионного состояния, внучка сибирского золотопромышленника Ивана Базанова.

(с)???

Дед Варвары Петровны был человек непростой. Начав свой бизнес с торговли китайским чаем, к концу жизни он стал владельцем богатейших Ленских золотых приисков, бодайбинской железной дороги, Ленско-Витимского пароходства, винокуренных и солеваренных заводов. Состояние его превышало 15 миллионов рублей, а единственной наследницей этого богатства была любимая внучка. Нематериальной, так сказать, частью наследства были разнообразные благотворительные проекты Ивана Базанова – финансирование строительства больниц, воспитательных домов, детских приютов. Жертвовал золотопромышленник много и щедро, но всегда разумно, и Варвара Петровна эту модель поведения усвоила прочно.

Когда наследнице золотопромышленника стукнуло двадцать, она перебралась из Иркутска в Москву. Благотворительную деятельность при этом она не забросила, став, в частности, учредительницей целого ряда стипендий для одаренных, но малоимущих студентов, по преимуществу – сибиряков и сибирячек. И вот на этой-то ниве Варвара и познакомилась в 1892 году с Николаем Кельхом. Он был секретарём «Комитета Общества для пособия недостаточным студентам Московского университета», и пути его с красавицей миллионершей, занимавшейся меценатством, не пересечься просто не могли. Страсть вспыхнула мгновенно, и меньше, чем через месяц молодые уже обвенчались.

Брак был удачен во всех отношениях. С одной стороны, - по любви. С другой, выгоден Кельхам: несмотря на баронский титул, семья эта была небогатой, а тут – богатейшее приданное. С третьей, не менее выгоден юной сибирячке, так как она в результате становилась дворянкой, а это на ту пору многое значило! Вот только продлилась счастливая семейная жизнь недолго. В 1894 году, всего через два года после свадьбы, Николай Кельх умер от холеры, эпидемия которой в очередной раз накрыла Москву. Лечить эту болезнь тогда еще не умели, да и о причинах ее только начинали догадываться, так что косила она народ тысячами, не разбирая сословий и титулов.

Недолго погоревав, молодая вдова вышла замуж вторично. За брата покойного мужа – Александра. Железная женщина, - не какая-нибудь кисейная барышня! Брак этот был довольно странным: супруги на протяжение целого ряда лет после свадьбы жили порознь, - муж в Петербурге, жена – в Москве, встречаясь периодически в Иркутске. Александр Кельх стал управляющим огромной купеческой империи Базановых, но Варвара бразды правления из рук не выпускала и контролировала все бизнес-процессы лично. Окончательно съехались вместе супруги Кельх только в 1898-м, - как раз в это время завершилось строительство особняка на Сергиевской.

Особняк получился откровенно роскошным, - настоящей игрушкой с тысячью встроенных сюрпризов – тайников, потайных лестниц, скрытых комнат, даже с подземным ходом! - и множеством «пасхалок» вроде портрета хозяйки дома на витражах и хозяина – в скульптурном декоре. Архитекторам – Владимиру Чагину и Василию Шене был дан полный карт-бланш в отношении расходов, так что они развернулись на полную, реализовав все фантазии - свои и хозяев. Это, без преувеличения, был самый оригинальный дом петербургского центра. Жаль только, что счастливым семейным гнездом ему стать было не суждено. В 1904 году Варвара Петровна внезапно упаковала чемоданы и уехала в Париж, оставив мужу письмо с шокирующим сообщением, что жизнь сложилась наперекосяк, а любила он всегда только его брата – Николая.

Александр Кельх так и остался в России. Спустя лет десять получил развод, женился второй раз, усердно делал карьеру государственного служащего, после революции попытался вжиться в новый быт и порядок, став примерным советским гражданином, но попал под гребенку репрессий 1930-х и сгинул где-то в лагерях в Сибири. Варвара же благополучно прожила в Париже долгие годы и умерла только в 1959-м. На легендарном Сен-Женевье де Буа можно отыскать ее могилу.

Этот особняк на улице Восстания, что раньше называлась Знаменской, выглядит как настоящий дворец. Колонны и пилястры, тяжелый балкон, который поддерживают гипсовые атланты, обильная и разнообразная лепнина снаружи, мраморная лестница, роспись и золочение на стенах и потолках внутри, - такое оформление сделало бы честь дворцу кого-нибудь из великих князей. Но владельцами его были братья Мясниковы, потомки известной купеческой династии и наследники огромного состояния. А еще - фигуранты странной истории, от которой отчетливо пахнет какой-то гнусной уголовщиной.

(с)???

Купеческий род Мясниковых был не только одним из самых богатых, но и одним из самых известных в России. Основатель его – ростовский крестьянин Федор, Борисов сын, нажил состояние тем, что сперва просто торговал мясом в лавке, - откуда и пошла родовая фамилия, - потом стал скупать крестьянский скот по деревням, а затем развернул мясную торговлю на всю губернию. Когда и этого показалось мало, Федор Борисович занялся винными откупами и в считанные годы стал таким уважаемым купцом, что в доме его, бывая в Ростове, гостили члены императорской фамилии и высшие церковные иерархи.

Александр и Иван Мясниковы приходились основателю рода правнуками, и были представителями уже второго поколения династии, родившегося в столице. Купеческих корней своих они даже как-то стеснялись: оба были дворянами и детьми дворянина, пусть и не титулованного, оба сделали столичную карьеру. Старший, Александр, имел чин жандармского ротмистра и был адъютантом начальника Третьего отделения, младший, Иван, стал коллежским асессором, надворным советником и имел немалое влияние в сфере образования. А заработанное предками состояние работало на них обоих, позволяя вести истинно столичный образ жизни, не беспокоясь решительно ни о чем. В частности, - выстроить в 1857 году роскошнейший особняк на Знаменской, 45. Точнее сказать, строил его – утверждал с архитектором Александром Гемилианом проект, присматривал за ходом работ и так далее – Иван. Потому и вензель в картуше на боковом фасаде – его. Но жили здесь братья вместе.

Деньгами дворянских потомков купеческой династии управлял муж их тетушки – классический self made man того времени – сарапульский купец Козьма Беляев. Он и сам был человеком весьма не бедным, - обладателем миллионного состояния. А возможность опираться еще и на мясниковский капитал делала его практически неуязвимым игроком на любом секторе рынка, который привлекал его внимание. Поэтому занимался он и винными откупами, и рыбными промыслами, и торговлей лесом, владел заводами судостроительными литейными и спиртовыми, мебельной фабрикой и прилагающимся к ней модным мебельным салоном, да еще, вдобавок к тому, был одним из трех совладельцев Гутуевского острова в Петербурге, со всеми размещенными там производствами. Дела купца-миллионщика шли более чем успешно. Но осенью 1858 года, в момент наивысшего своего коммерческого успеха, он скончался от сердечного приступа. Это никого не удивило: Козьма Васильевич уже давно страдал «грудной жабой». Странные дела начались уже после его смерти.

Наследниками всего огромного состояния и многочисленных заводов-газет-пароходов Беляева стали братья Мясниковы. Вдове Беляева и одной из его сестер достались буквально крохи, а прочим родственникам – вовсе ничего. Завещание было признано подлинным и вступило в силу. Но тут из Сарапула приехал племянник Козьмы Васильевича и заявил, что документ – поддельный. Мало того, дошел аж до самого генерал-губернатора. Началось следствие. Но заявитель… внезапно умер. От холеры. Мать умершего спешно прибыла в столицу, попыталась продолжить тяжбу, но… тоже скончалась. А следом за ней – и нотариус, составивший некогда текст завещания. И оба свидетеля, чьи подписи заверяли подлинность завещания – тоже. Учитывая, какую должность занимал Александр Мясников, и какими тайными рычагами обладало всемогущее Третье отделение, эта череда смертей выглядит весьма подозрительно.

В отсутствие ключевых свидетелей спор вокруг завещания Беляева мог бы и затухнуть, но следователи оказались хоть и неспешными, но очень дотошными. И к 1871 году так-таки довели дело до суда. Разразился невероятный по силе скандал: обвинение в подлоге персон такого уровня, как братья Мясниковы было для столичной публики настоящим шоком. И, хотя суд присяжных и оправдал обоих, по репутации потомков купеческой династии был нанесен удар нешуточный. Александру пришлось оставить службу, а с Иваном и вовсе на фоне всех треволнений приключился удар и паралич. Вскоре братья покинули столицу и уехали в Ростов. А особняк на Знаменской, 45 был продан новым владельцам, причем намного дешевле, чем он стоил на самом деле.

«На бирже не играть и с казной дела не иметь, потому как нельзя обойтись без взяток», - такую заповедь оставил четырем своим сыновьям купец Михаил Тихонович Полежаев, почетный гражданин города Калязина и известный по всей России хлеботорговец. В нагрузку к мудрому наставлению прилагался солидный капитал, скопленный им на протяжение жизни, - без нескольких копеек полмиллиона рублей. Сыновья отцовской мудрости не вняли, став одними из самых крупных биржевых игроков страны, да еще и совладельцами огромного транспортного предприятия на Волге.

Четверо братьев были необыкновенно дружны между собой, так что и «Пароходным товариществом на Волге», и возникшим позже «Торговым домом братьев Полежаевых», продававшим зерно как в России, так и за рубежом, управляли совместно, решившись разделить батюшкин капитал не ранее, чем преумножив его втрое.



Ну, а дальше пути их разошлись, потому что каждый занялся своим собственным делом, - кто мануфактурным производством, кто грузовыми и пассажирскими перевозками, а кто – по семейной традиции торговлей зерном. Прямым продолжателем дела Михаила Тихоновича стал его внук Михаил – сын младшего отпрыска Николая. О нем-то, собственно, и речь.

О масштабах деятельности Михаила Николаевича говорит в первую очередь то, что в наследство ему достались зерновые амбары на Калашниковской пристани и хорошо развитые торговые связи, сложившиеся за два предыдущих поколения. Ну, а помимо того, нужно сказать, что Полежаев младший был одним из самых успешных и зажиточных торговцев зерном на всей европейской территории России.

При этом, если отец Михаила Николаевича был, несмотря на свой статус купца 1-й гильдии, все-таки провинциалом, «укоренившимся» в столице благодаря браку с одной из дочерей легендарных купцов Елисеевых, то сам он уже был типичным столичным жителем, - хорошо образованным, владевшим иностранными языками и понимавшим, как развивается рынок. Поэтому несмотря на то, что именно он «рулил» значительной частью сделок по продаже зерна в России, Михаил Полежаев постоянно искал, как диверсифицировать свой бизнес. На случай, если в какой-то момент торговля зерном превратится в государственную монополию. Благо, примерно к тому все дело и шло.

Одним из новых направлений бизнеса, которые начал осваивать столичный коммерсант, был, как бы сейчас сказали, девелопмент. Немалых размеров участок земли на Песках купили в 1870-х еще его отец и дядька. Но в их пору эта земля была не то, чтобы бросовая, а дешевая, вблизи промзоны. А спустя четыре десятка лет все изменилось. И район Песков стал престижным. Жили тут по большей части купцы, да еще и не последнего разбора, многие – из старообрядцев. А значит, место это было солидным и спокойным. В этом-то районе, на доставшейся ему в наследство земле Михаил Полежаев и решил построить небывалый «город в городе» - огромный жилой комплекс.

Начал он, само собой разумеется, с жилья для себя и для семьи, построив на Калашниковском проспекте, 8 (ныне – проспект Бакунина) весьма скромный для обладателя гигантского состояния особнячок – двухэтажный, неброский, с интересными, но не дворцовыми интерьерами. Как-то даже совсем не по-купечески выглядящий!

(с)???

Продолжением же проекта стал доходный дом на Старорусской улице, 5. По сравнению с ним особняк Полежаева как-то даже теряется. Трехметровые потолки, дубовый паркет, электричество, паровое отопление, ватерклозеты, чугунные ванны на бронзовых львиных лапах, на кухнях – газ, лифты как в парадном подъезде, так и на черной лестнице, во дворе – собственная котельная, каретные сараи, хозяйственные постройки, - в общем, настоящее чудо градостроительной техники. Обстановка квартир была, как вспоминают очевидцы настолько роскошной, что жить в них было бы не стыдно и представителям высшей аристократии. Собственно, именно для них и были предназначены 10 самых шикарных квартир – по 20 комнат.

(с)???

Ну, и внешне дом выглядел весьма презентабельно, более походя на фантастический замок, чем на утилитарную постройку. Это можно оценить даже сейчас. Архитектор Иван Яковлев строил его два года, и в 1915-м в «полежаевский дом» въехали первые жильцы.

В планах владельца участка было продолжить строительство. К брандмауэру на Новгородской улице должно было быть пристроено еще одно здание, объединяющее весь квартал в единую систему: два доходных дома и купеческий особняк. Но его не успели ни построить, ни даже спроектировать, - в бурях ближайших десятилетий затерялись как эти амбициозные замыслы, так и сама семья Полежаевых.

Роскошь по средствам

На набережной Обводного канала этот особняк, стоящий прямо напротив Воскресенского храма, выглядит чужеродным как заплатка, выпадает из стилистики окружающей застройки. Барочной формы фасад, богатая лепнина, пилястры коринфского ордера, - кажется, кто-то просто ради шутки взял старинный дом с Литейного или Невского, да и закинул его на промышленную окраину Петербурга. Перед нами – очередное свидетельство бизнес-успеха середины XIX века.

(с)???

Владельцем этой весьма примечательной постройки был не банкир и не внезапно разбогатевший купец-нувориш, а человек, заработавший пусть и сравнительно небольшое, но состояние собственными руками. Звали его Тимофей Петрович Дылев, и был он крепостным крестьянином из села Давыдково Романов-Борисоглебского уезда Ярославской губернии. Большим мастером во всем, что касалось штукатурки и лепного декора, а еще, как оказалось, отличным организатором и «продажником», умевшим получать такие заказы, которые и не снились его конкурентам.

К концу первой трети позапрошлого века крепостное право в России превратилось в явление странное: крестьяне, находившиеся в личной зависимости, все чаще оставляли землю и отправлялись на отхожий промысел, рассчитываясь с помещиком не «натуральным продуктом», а частью своего заработка. Живыми деньгами. Вот и Тимофей Дылев с четырьмя его старшими сыновьями в начале 1830-х тоже отправились на заработки, причем не куда-то там, а прямиком в столицу. Продавать свое ремесло.

Петербург на ту пору строился и перестраивался весьма активно, так что каменщики, маляры, штукатуры были на берегах Невы востребованы необыкновенно. Мало того, имелся в городе проект, требовавший постоянного притока рабочих строительных специальностей. Многолетний долгострой, вызывавший у тогдашней градозащитной общественности колики одним своим видом – храм преподобного Исаакия Долматского. Исаакиевский собор, который среди благородной рукопожатной публики было принято называть «чернильницей» и критиковать за безумную дороговизну и постоянные переносы срока сдачи объекта. С него и началась столичная карьера дылевской артели.

Со временем бригада доросла и до собственных заказов – государственных и частных. Дылевы работали в Зимнем дворце и Новом Эрмитаже, занимались внутренней отделкой Сената и Синода и Мариинского дворца, петергофского вокзала и дворца князя Юсупова. Как крестьянину Тимофею удавалось выбивать для своей артели такие задачи, - загадка. Объемы работ были серьезными, но и платили за высококвалифицированный труд весьма основательно: лепнина делалась по эскизам самых знаменитых архитекторов того времени – Александра Брюллова, Николая Бенуа, Гаральда Боссе.

Средств на жизнь в столице хватало. Теперь можно было подумать и о собственном доме, - не оставаться же сапожником без сапог?! Но земля на центральных улицах города была мастеру не по карману. И Дылев старший купил участок в самом приличном месте из относительно скромных – на Обводном, 155, там, где «чистый» город уже заканчивался, а рабочая окраина еще не начиналась. Зато уж в строительство глава штукатурной артели вложился как мог. Проект заказал одному из архитекторов, эскизы которого воплощал в жизнь, дом построил большой и добротный, а на лепнину и вовсе не поскупился, благо за нее платить не надо было никому. Особняк должен был стать не просто родовым гнездом, а еще и наглядной рекламой владельца.

К 1850 году строительство было закончено. А вот выкупиться из крепости и обрести свободу семейству Дылевых удалось только лет через десять, совсем незадолго до реформы Александра II. Уж больно не хотелось помещику терять постоянный источник дохода, да еще такой значительный.

Артель к тому времени превратилась в огромный коллектив, работавший под руководством четырех старших сыновей Тимофея Петровича - Ивана, Петра, Александра и Полуекта. Покинув крестьянское сословие они, не особо гонясь за статусом, записались в мещане. А младший – Алексей Тимофеевич – стал купцом третьей гильдии. Дом его, выстроенный в престижном районе на Малом проспекте Петроградской стороны, был обильно украшен пышной лепниной.
Братья постарались. По-родственному.

Чем пахнут ремесла

Парадная столовая в стиле Ренессанса, огромный танцевальный зал, украшенная изящной лепниной гостиная, курительная комната в мавританском стиле, - особняк купца Брусницына на Кожевенной линии Васильевского острова, 28 был образцом того, как должно выглядеть жилище успешного человека. Вот только гости в нем бывали реже, чем, должно быть, хотелось хозяину. Уж больно атмосфера там была специфическая. Пахло плохо.

(с)

Николай Мокеевич Брусницын был человеком предприимчивым. Крестьянин из Тверской губернии, скопивший достаточно денег, чтобы выкупиться из крепости, он приехал в столицу в первой половине 1840-х, и первые несколько лет потратил на то, чтобы осмотреться, понять, какой бизнес в Санкт-Петербурге будет наиболее успешным. А потом приобрел на Васильевском острове кусок земли и двухэтажный дом. В доме поселился сам, а рядышком, чтобы было удобнее контролировать рабочий процесс, устроил кожевенную мастерскую. Небольшую, всего на десяток работников, зато получавшую среди прочего военные заказы. Запах от этого производства шел не самый приятный, но зато все под боком, под хозяйским присмотром.

Постепенно мастерская росла, так что всего через несколько лет превратилась в целый завод, число работников стало измеряться сотнями, а сам Николай Мокеевич именовался уже не крестьянином, а купцом. Грамоте он, правда, так и не выучился, зато деньги считать умел как никто другой. А вот сыновья его – Николай, Александр и Георгий были людьми уже другого сорта – с приличным инженерным образованием, знанием языков. Можно было бы ожидать, что после смерти отца они покинут «ароматный» особняк и присмотрят себе жилье попрезентабельнее, но они решили отчий кров не оставлять и лишь перестроили дом по последней моде 1880-х, причем так, что он приобрел форму буквы «Ш», и каждому из братьев досталось по отдельному крылу. Ну, а специфический запах… Думается, к нему просто все привыкли. Правда, со здоровьем у женской половины семейства Брусницыных было все время что-то неладное, но это предпочитали связывать с совершенно другими материями.

Дело в том, что братья Брусницыны, как и все респектабельные господа того времени, были не чужды мистицизму и модной забаве рубежа веков – коллекционированию разнообразных редкостей. Одним из таких мистических и редких предметов было легендарное «зеркало Дракулы», привезенное из Италии. Непосредственной связи этого предмета с покойным валашским князем не прослеживается, но оно якобы висело в одном палаццо, где хранился прах Влада Цепеша, а потому напиталось злобными эманациями и периодически вместо обычного отражения показывало что-то невообразимое. Во всяком случае, городские легенды гласили именно так. С этим-то предметом и связывала молва плохое самочувствие брусницынских домочадцев и даже смерть одной из внучек Николая Мокеевича. В самом деле, не объяснять же все невообразимой вонищей, сопровождающей выделку кожи по технологиям XIX века?!

После революции фабрика была, разумеется, национализирована и превратилась в Кожевенный завод имени Радищева. Николай и Георгий Брусницыны вовремя покинули Россию, а Александр был арестован ЧК, но через короткое время по ходатайству рабочих завода отпущен на волю. В особняке же расположилось заводоуправление с бухгалтерией, экспедицией и прочими службами. «Зеркало Дракулы» оказалось при этом в кабинете заместителя директора, имевшего привычку регулярно в него смотреться. Вскоре хозяин кабинета пропал при невыясненных обстоятельствах. А следом за ним – и один из рабочих, излишне интересовавшийся этой итальянской диковинкой. Все это, разумеется, списали на дурную славу зеркала, а само оно в суете бурных 1920-х куда-то затерялось.

Ну, а завод счастливо проработал до начала 1990-х, пока не закрылся в результате глобальных перемен, скоропостижно накрывших нашу страну при смене политического строя. Особняк же Брусницыных, ставший своеобразным памятником успешному бизнесу, начатому с нуля, и нежеланию хозяев предприятия ни на минуту выпустить из рук бразды правления, стоит до сих пор. Многие его интерьеры сохранились в первозданной красоте, и, - кто знает?! – может быть даже зловещее зеркало украшает кабинет одного из многочисленных арендаторов его помещений.

PS. Посмотреть на сохранившиеся интерьеры особняка можно в блоге у коллеги nau_spb, ВОТ В ЭТОМ ПОСТЕ. Прозводит впечатление, ничего не скажешь.

Просто оставлю это здесь: вдруг кто-нибудь планирует, что делать на майские? А тут вот - опачки! - и рыцарский турнир. :-)
В общем, коллеги из Выборгского замка сообщают следующее:

С приходом весеннего тепла, в день Cвятого Георгия, 6 мая 2017 года, рыцари Выборгского замка и окрестных ленов собираются на турнир Весеннего вызова!




Традиция майских ристаний восходит ко временами викингов и их далеких походов. Рыцари Выборгского замка и приглашенные бойцы будут биться на ристалище нижнего двора. Бойцы сразятся на различных видах оружия - мечами со щитом, двуручными мечами и алебардами. А исход поединков весеннего турнира будет решать не только доблесть и сила воинов, но и суд Прекрасных Дам.
Во время и после турнира на аутентичной площадке будет работать ремесленный двор, где каждый участник программы сможет проверить себя в деле кузнеца или гончара, примерить на себя нелегкую роль средневекового трудяги.
Развлекать гостей в этот раз будут лучшие менестрели Выборгского замка – группа "DarkRiver".

Ждем Вас в Замке, у подножья башни Cв. Олафа, на нижнем дворе 6 мая в 18.30.
Билеты: 400 рублей для взрослой категории посетителей, 300 рублей для детей (с 7 до 14 лет) и пенсионеров.

Не знаю, продолжится ли в следующем году мое сотрудничество с ГМЗ Гатчина. Но в любом случае не могу не подчеркнуть, что этот год был исключительно хорош и интересен. Думаю, коллеги-блогеры, которых я активно зазывал на разные мероприятия прошедших весны-лета-осени, со мной согласятся. В общем, закрывая уходящий год, публикую интервью с Василием Панкратовым - директором ГМЗ. Он классный. Удачи ему и Гатчине.

Но сперва - картинка. :-)



Гатчина. История с продолжением

- Как вам кажется, юбилейный год был удачным? Удалось реализовать все задуманное?
- Да, практически все наши планы мы осуществили. С царских времен не было в Гатчине так много мероприятий, как сейчас. Начиная с джазового «Александр брасс-парада» и заканчивая оперой «Тангейзер». И это – не говоря о ставших уже гатчинской традицией «Ночи музыки», «Ночи света»! А еще мы будем продолжать традицию театральных представлений у Иорданского фасада. У нас ведь прошел совершенно чудесный спектакль «Холопка» Театра музыкальной комедии. Такого здесь еще никогда не было, - мы поставили партер на 3000 мест, и зрителей было множество. И, конечно, невозможно не вспомнить нашу конную карусель. Я очень горжусь этим нашим совместным проектом с Российским Военно-историческим обществом, такого эти стены не видели уже много лет. Настоящая карусель на плацу, с историческими персонажами, - прекрасная реконструкция развлечения, которое тут устраивали когда-то.
С реставрационными работами успели все, что было запланировано, за исключением двора Арсенального каре – там появилась необходимость дополнительных работ с гидроизоляцией фундамента, и мы до зимы не уложились, так что, продолжим в следующем году.
Read more...Collapse )


Не так уж много есть городов, с которыми у меня складываются личные отношения. :-)
Даже с моим родным Петербургом мы друг друга всего лишь терпим.
Ощущение родства, когда улицы сами ложатся под ноги и можно даже не задумываться, куда ты идешь, "накрывало" меня только в Таллине и в Халле на Заале, что в Нижней Саксонии. Теперь вот знаю еще один город, куда хочу вернуться, потому что мне в нем, похоже, будет так же уютно - Дербент.

20150426_123123

Место настолько нажитое (по аналогии с намоленным храмом), настолько человеческое, что аж оторопь берет. Люди, похоже, жили тут всегда. И тысячу лет назад, и две тысячи. В этом году Дербент отмечает именно этот юбилей, но есть у меня подозрение, что он попросту молодится, прикидывается более юным, чем на самом деле. Потому что небезызвестный коллегам-античникам Гекатей Милетский (тот, который автор "Землеописания" и "Генеалогии") даром, что считал Каспийское море краем света, а Дербент упоминает еще в 5 веке до Рождества Христова. А археологи говорят, что и в раннем бронзовом веке тут тоже люди жили, то есть эдак примерно в 4 тысячелетии до нашей эры. То есть, давайте честно признаем, что города древнее на территории Российской Федерации нет. Впрочем, к делу. Давайте-ка я продолжу свой рассказ про "Чайный экспресс"

Начать нужно со встречи.
Честно говоря, я не припомню, чтобы меня - даже в составе официальных делегаций - встречали ТАК. :-) Еще только выглянув из окна поезда я почувствовал себя как минимум дорогим товарищем Мао. :-)



Встреча с лезгинкой, щербетом и халвой, пирогами чуду, приветственными речами. Надо сказать, что в Дербенте знают, как произвести впечатление на гостя. Нет, серьезно. Я достаточно повидал за свою журналистскую и чиновничью практику хорошо срежиссированных "торжественных встреч", но тут проняло даже меня при всем моем цинизме. :-) Ну, с другой стороны, что удивляться? Торговый город с многотысячелетним стажем, где всяких гостей видали, - и царей, и эмиров, и ханов. Уж больно козырное место занимал Дербент на Каспии. Да и сейчас занимает.
Read more...Collapse )
Жёлтою лампой ныряет луна
в мягких ночных небесах,
в Африке дремлют три белых слона,
птички сидят на ушах.

Птички сидят на слоновьих ушах
и, разумеется, спят.
Лишь крокодилы не дремлют в кустах,
тихо кого-то едят.


А за Великой китайской стеной
дяди китайцы храпят.
В речке Янцзы с голубою волной
лодки подводные спят.

Серая лодка с красной звездой,
серп с молотком на боку.
Завтра советских десантников строй,
скажет китайцам: "Ку-ку!"

Много на свете различных чудес,
сразу нельзя сосчитать.
Где-то на улице пьяный балбес
песенки начал орать.

Жёлтою лампой ныряет луна
в мягких ночных небесах,
в Африке дремлют три белых слона,
птички висят на ушах...

(с)
Один из самых популярных в России исторических праздников - военно-исторический фестиваль "Рыцарский замок", на который приезжают реконструкторы со всему мира, -могу запретить. Против фестиваля встал глава города Алексей Туркин. Молодой начальник (Туркину 29 лет) узрел в фестивале угрозу российскому патриотизму, так как в нем традиционно принимает участие Тевтонский орден - "исторически сложившаяся враждебная структура для Руси".

В России, особенно в Петербурге и Ленобласти, стало модно чиновникам, депутатам и другим власть предержащим делать абсурдные заявления, прикрываясь заботой о целостности российского народа и российской государственности. Теперь ветер абсурда задул из Выборга. Как пишет портал 47news, исполняющий обязанности главы Выборга Алексей Туркин хочет запретить военно-исторический фестиваль Рыцарский замок, который ежегодно посещают сотни реконструкторов со всех уголков России и Европы. Зрителями Рыцарского замка, который проводится на протяжении 12 лет, становятся десятки тысяч людей каждый год.

Чем не угодил Рыцарский замок Туркину? Тем, что в нем принимает участие Тевтонский орден. 10 апреля директору "Музейного агентства" Татьяне Балт пришло письмо от чиновников Выборга, из которого следует, что Рыцарский замок - мероприятие нежелательное и согласовано не будет.

А вот и объяснение от Туркина: "Тевтонский орден" - исторически сложившаяся враждебная структура для Руси, с которым героически сражался Святой Благоверный Князь Александр Невский. В годы Второй Мировой войны с символикой этого Ордена полчища немецко-фашистских захватчиков ворвались на территорию нашей Родины... пропаганда данного Ордена путем проведения его массовых мероприятий представляется непатриотичным и не отвечающим реалиям современной внутренней политики Российской Федерации, как духовному объединению нации, так и вопросах воспитания подрастающего поколения".

Источник: http://www.mr7.ru/articles/81951/

Я ничего не буду добавлять. Вы все сами, без меня подумаете и скажете. И сами найдете для господина Туркина соответствующие характеристики, справедливо описывающие его личные качества, сексуальные пристрастия и умственные способности. Правда?

PS. Вниманию читающих. На всякий случай. Я не призываю никого карать и убивать, не разжигаю рознь по отношению к социальной группе "чиновники", социальной группе "руководители городской администрации города Выборга" или социальной группе "альтернативно одаренные государственные служащие". Я не оскорбляю лично господина Туркина, хотя убежден, что он, мягко говоря, не прав. Все выводы, которые вы сделаете по прочтению этого текста, - сделаете вы. А я законопослушно промолчу, м? ;-)

PPS. Отрепостите это дело, где получится. Ну, если вам хотя бы минимально не все равно. "Дабы глупость... видна была". А если все равно, так тогда и не надо. :-)

Profile

serh
Кормилицын Сергей Владимирович
Было время, - были тексты

Latest Month

November 2019
S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com