Category: архитектура

Здравствуйте, друзья и коллеги!

Рад приветствовать вас на этой страничке.

Что она собой представляет? Просто блог и ничего иного. С разговорами о кулинарии и гурманистических радостях, о пиве и самогоне, о путешествиях по России и за ее пределами, о лесных и водных походах, об истории и краеведении, о журналистике и, временами, о моих книжках. Всего по чуть-чуть, зато без занудства и с картинками. :-) Главное, тут не встретится ни пол-грана лжи. Разве что сказки иногда попадаются. :-)
Так что закуривайте трубку, придвигайте поближе стакан с глинтвейном, и вперед!

Если возникнут предложения о сотрудничестве, - буду рад прочесть ваше письмо по адресу ammes@ammes.ru, или в личных сообщениях. Ну, а о том, чем хорош этот блог в плане информационного партнерства, написано ТУТ

Искренне ваш,
Сергей Кормилицын
Collapse )

Барон-финансист и его особняк на набережной

По своей роскоши и размаху дом на Английской набережной, 68, известный, как особняк Штиглица, может легко конкурировать с многими дворцами европейских столиц. Не даром в конце XIX века его с такой охотой приобрел и сделал своей резиденцией великий князь Павел Александрович. Строение, и правда, вполне достойное принца. Но тот, для кого его построили, принцем не был. Он и дворянином-то, по-хорошему, был только вторым в своем роду. Что, впрочем не умаляет древности его семьи, корни истории которой можно отыскать в Ветхом завете.

(с)??

Штиглицы были семейством весьма почтенным и почитаемым. Дед владельца особняка – Хирш Бернгард Штиглиц был придворным банкиром правителей княжества Вальдек, микроскопического немецкого государства – одного из множества обломков, на которые рассыпалась Германия в результате Тридцатилетней войны. Супруга – урожденная Эдель Маркус – подарила ему трех сыновей, старший из которых стал, как и отец, придворным финансистом, средний, как сейчас сказали бы, топ-менеджером отцовского банка, а младший, как это и полагается по сюжету хорошей немецкой сказки, отправился искать счастья в дальние страны. И, - опять-таки, как и полагается по всем законам жанра, - оказался самым счастливым и удачливым из всей своей родни.

За душой у Людвига Штиглица, которому в России практически сразу «приклеили» отчество «Иванович», не было практически ничего. Но зато была коммерческая жилка и склонность к рискованным предприятиям. Прибыв в Петербург на самом рубеже XVIII и ХIХ веков, он за короткое время осмотрелся, работая маклером – посредником в торговых сделках, понял, чего не хватает в городе на Неве, и открыл свой банк. Стартовые деньги для этого – сумму, эквивалентную 100 000 тогдашних рублей - пришлось взять в долг под солидный процент у родного дядюшки – банкира из Гамбурга. Дальше все пошло как по маслу: Людвиг Иванович вступил в 1-ю купеческую гильдию, перешел из иудаизма в лютеранство и стал солидным российским предпринимателем. В тридцать с небольшим он уже был обладателем огромного состояния, владельцем нескольких сахарных и свечных заводов, бумагопрядильной мануфактуры, хозяйств, где разводили овец-мериносов и много чего еще. А поскольку он не забывал при этом жертвовать немалые средства на благотворительность и на военные нужды государства, то была у него и Анна на шее, и Владимир, и жалованное потомственное дворянство – «за труды и усердие на пользу отечественной торговли и промышленности». Так что сын его – Александр Людвигович – был уже вполне себе законный барон.

Наследник банкирского дома «Штиглиц и компания» получил основательное образование в университете Дерпта и в 1840 году поступил на службу в Министерство финансов Российской Империи на должность члена Мануфактурного совета. Это кадровое приобретение оказалось одним из самых выгодных для экономики России. Молодой барон оказался настоящим мастером по выколачиванию зарубежных кредитов на выгоднейших для страны условиях. И даже ладно, что благодаря этому ему умению была построена Николаевская железная дорога. Но обеспечить значительные внешние займы в условиях Крымской войны, когда против России ополчилась практически вся Европа, - было сродни чуду. Даже если вкратце описывать его деятельность в последующие десятилетия, - в списке окажутся многочисленные российские железные дороги, построенные при его участии, суконные и льнопрядильные фабрики, основанные им в разных регионах страны, участие в деятельности крупнейших российских кредитно-финансовых учреждений и руководство главным банком Империи – Государственным, основанным в 1860-м. А любимым детищем Александра Людвиговича было «Центральное училище технического рисования для лиц обоего пола» - легендарная «Мухинка», или попросту «Муха». Академия Штиглица, как она называется сегодня.

Разумеется, у барона хватало средств на то, чтобы построить себе такой особняк, какой бы ему только захотелось. Поэтому нет ничего удивительного в том, что дом, возведенный на Английской набережной в 1862-м, оказался роскошнее иного дворца. Великолепные интерьеры, уникальная коллекция живописи, производили мощное впечатление на современников. А для Александра Людвиговича это был просто дом. Уютный и любимый. Поселившись здесь сразу же, как только завершилась отделка помещений, он жил в нем до самой смерти, более двадцати лет. И ему было хорошо.

Приемная дочь барона, продав в 1887 году особняк великому князю Павлу Александровичу, выручила за него 1 600 000 рублей золотом. Целое состояние.

Замок мечты и мечта о замке

Вне сомнения, дом 4 по улице Куйбышева, ранее носившей название Большая Дворянская, - одно из самых заметных зданий ближайших окрестностей. Этакое баронское поместье с квадратной воротной башней, витражами, коваными рыцарскими щитами и лавровыми венками. Настоящая мечта германского «фона», воплощенная в стиле модерн. Что, впрочем, не удивительно, так как владельцем особняка был Вильгельм Брант – российский купец с немецкими корнями, один из самых влиятельных представителей торгового сословия Петербурга.

(с)???

Приставки «фон», равно как и полагающегося к ней баронского титула у Вильгельма Бранта, разумеется, не было: прадедущка его был портовым маклером в Гамбурге – посредником, подыскивавшим подходящие корабли для тех или иных грузов, или, напротив, - фрахты для кораблей. Разумеется, старший сын маклера стал наследником его бизнеса, а вот младшему пришлось самому искать себе счастья. В 1802 году он приехал в Архангельск, чтобы стать портовым маклером в тамошнем порту. Однако оказалось, что в российских условиях деятельность эта отнюдь не так прибыльна. Осмотревшись, молодой немец принял решение заняться торговлей лесом. Для начала, разумеется, в роли посредника, потому что стартового капитала у него почитай что не было. Но дела пошли хорошо, и вскоре Брант младший стал не только купцом, но и владельцем нескольких лесопилок, потому что понимал, что доска и брус стоят дороже «кругляка».

Сын его – Эммануил отцовское предприятие расширил. К 1860 году семейные лесопилки превратились в настоящие заводы, выпускавшие практически весь ассортимент пиломатериалов, востребованный на рынке того времени, да еще вдобавок и поташ – щелок, на приготовление которого шла зола от сжигания отходов производства. А торговля расширилась необыкновенно: теперь Бранты торговали еще и зерном, пенькой, воском, салом. Головная контора фирмы базировалась в Петербурге, а отделения – во всех значимых портовых городах России.
В общем, наследство Вильгельм Брант, или, как его, - представителя уже второго поколения семьи, родившегося в России, называли иначе – Василий Эммануилович, получил богатое. Компании «Э.Г. Брант и компаньоны» принадлежали лесопильный завод на Охте и пристани со складами на Неве, предприятия на Вытегре, под Череповцом и в Кондопоге, Кривоезерский завод в Юрьевце. А поскольку наследником Василий Брант был рачительным, он изо всех сил старался диверсифицировать семейный бизнес. Так в портфеле фирмы появился контрольный пакет акций пивоваренного завода «Бавария» и ценные бумаги сразу нескольких российских железных дорог, а в личной собственности ее владельца – несколько виноградников во Франции и доли в паре крупных европейских пароходств.

Но вот чего Василию Эммануиловичу хотелось по-настоящему и всерьез, так это – сказки. Видимо, и правда, есть в немецком менталитете что-то такое, что, по меткому выражению Германа Раушнинга «каждый немец стоит одной ногой в Атлантиде». Сын купца и правнук портового маклера мечтал о семейной легенде. О том, как он оставит детям не только торговую империю, охватившую всю страну, но и фамильный замок, а то еще и дворянский титул. И мечта эта была вполне осуществимой. К началу ХХ века он уже был потомственным почетным гражданином, а, учитывая, сколько Бранты жертвовали на благотворительность и ассигновали на нужды государственные, до пожалования им дворянства оставался действительно один шаг. Замок же предстояло построить самому.

В 1909 году Василий Эмманулович этим занялся всерьез. Нанял одного из самых модных архитекторов того времени – Роберта Фридриха Мельцера, разумеется, тоже немца, и вкратце описал ему свое видение семейного гнезда. Мельцер впечатлился задачей, привлек к делу лучших декораторов и художников (над рисунками витражей, скажем, работал Петров-Водкин) и всего за год построил особняк, которому искренне завидовала вся немецкая община: небольшой замок, оборудованный по последнему слову техники – с горячим водоснабжением, паровым отоплением, электричеством и даже лифтом. А на заднем дворе располагались гараж, каретный сарай, конюшня, коровник, птичник, прачечная и так далее. В общем, получилось полностью самодостаточное поместье.

Прожить в нем семейству Брантов довелось недолго. Василий Эммануилович славился умением очень трезво оценивать обстановку и давать правильные прогнозы, что в отношении бизнеса, что в сфере политики. Поэтому летом 1917 года он со всеми домочадцами выехал в Париж, а до лета 1918-го успел вполне выгодно пораспродать большинство своей российской собственности. И жил, как говорят, еще очень долго и счастливо.

Дом архитектора - путейца

Есть такие люди, про которых принято говорить, что их при рождении Бог поцеловал в маковку: все-то им удается, все у них получается, за что ни возьмутся. Когда смотришь на историю купеческой династии Барышниковых, которой принадлежал дом на Николаевской улице, 31, возникает ощущение, что это семейство перецеловано было почти поголовно.

(с)

Яков Барышников, которого можно числить основателем династии, был крепостным крестьянином в одной из приволжских деревень. К земледельческому труду он тяги особой не испытывал, но зато была у него коммерческая жилка, так что в какой-то момент стал он едва ли не более зажиточным, чем его помещик. Как следствие, и образ жизни он вел не крестьянский. В частности, сына своего Александра отправил учиться сперва в приходское училище, а потом – и в училище уездное, где помимо Закона Божьего, арифметики и чистописания, преподавались история, география, черчение с рисованием, физика и вполне серьезная математика. Правда, согласно уставу 1828 года это учебное заведение предназначалось не для крестьян, а «детям купцов, ремесленников и других городских обывателей», но Яков был почти что купец, да и денег у него куры не клевали, так что на происхождение ученика просто закрыли глаза. В гимназию, предназначенную для детей дворян и чиновников, крестьянского сына было уже не устроить, так что Александру Яковлевичу пришлось образование продолжать самостоятельно. Чем он с успехом и занялся, изучив три языка и приобретя недюжинные знания в естественнонаучных дисциплинах. А еще он в деталях изучил все тонкости купеческого промысла, так что собственное тридцатилетие встретил солидным человеком, столичным гостинодворским второй гильдии купцом, владельцем двух лавок и трех складов. Торговал он уже не рядном и миткалем, как его отец, а кружевами, да лентами, заказывая товар и в Вологодской губернии и в заграничных Льеже и Брюгге.

Не особенно выставляя на показ свое финансовое благополучие, Александр Яковлевич был, тем не менее, человеком очень влиятельным. Настолько, что даже министерский «указ о кухаркиных детях» не помешал ему дать сыновьям и дочерям, - а их у него было десять, - и гимназическое, и высшее образование. Старший сын – Александр Александрович – должен был стать наследником отцовского бизнеса, но, с благословения родителя, выбрал иную стезю – стал инженером. Окончив Институт инженеров путей сообщения, на железной дороге он проработал недолго. Гораздо больше его привлекала архитектура. А тут и случай выдался подходящий для того, чтобы попробовать свои силы: Барышников старший купил участок земли на Николаевской улице – ныне улице Марата – и решил построить там дом. С одной стороны, - чтобы решить квартирный вопрос своего многочисленного семейства, а с другой – чтобы диверсифицировать собственный бизнес, благо на тут пору сдача квартир в наем была делом чуть ли не более выгодным, чем разработка золотого прииска.

Для создания проекта будущего семейного гнезда был нанят модный архитектор Василий Шауб. Но он был так завален заказами, что строительство грозило затянуться. И тогда Александр Александрович взял дело в свои руки. Первоначальный скучноватый проект в стиле эклектики отправился в корзину, и дом был выстроен в новейшем стиле модерна – с богатым декором и использованием современнейших для своего времени строительных технологий. Хозяйская квартира была гигантской, в 15 комнат, - занимала целый этаж. Два десятка квартир под сдачу были скромнее, но тоже не маленькими и оборудованными по последнему слову техники – с электрическим освещением, водопроводом и ватерклозетами. В общем, завидный получился дом. С него и началась карьера Барышникова младшего, как архитектора. Чего он только не строил за следующие двадцать лет, - загородные и городские дома, маяки, мосты, церкви! А еще, будучи человеком одаренным всесторонне, - писал портреты, профессионально играл на виолончели и даже сделал собственный перевод гетевского «Фауста», благосклонно принятый столичной окололитературной публикой. К слову сказать, квартира Барышниковых в доме на Марата была своего рода точкой притяжения для литераторов Петербурга, местом проведения многочисленных журфиксов с участием популярнейших писателей и поэтов.

После революции дом был, разумеется, национализирован, но Барышниковы остались в своем жилище. Не в пятнадцати комнатах, конечно, но тем не менее. Так что Александр Александрович скончался в 1922-м под крышей собственноручно построенного дома и в окружении семьи. А потомки этой крестьянско-купечески-архитектурной династии живут в Петербурге и сегодня. Правда, уже по другим адресам.

Владельцы самой ароматной фабрики

Сегодня, глядя на дряхлый деревянный домишко на 12 линии Васильевского острова, 41, и не представишь себе, что это – обломки былой роскоши, все, что осталось от фамильного особняка братьев Бремме и их фабрики – самого ароматного предприятия северной столицы. А, между тем, были времена, когда фасад этого здания украшали пышные керамические панно, за ним шумел фруктовый сад, а на расположенном буквально впритык производстве выпускали душистые масла и ароматические эссенции.



Вся эта история началась в 20-х годах XIX века, когда уроженец Германии и гражданин Швейцарии Эдурад Георг Христиан Бремме, закончив университет в Дерпте, приехал, гордясь своим новеньким дипломом архитектора, в северную столицу России. Почему именно сюда? Потому что на родине молодой архитектор без опыта никому особенно нужен не был, а столица Российской империи росла и расширялась так быстро, что здесь были рады любому специалисту. К тому же в Санкт-Петербурге уже доброе десятилетие жил и работал старший брат Эдуарда – Фридрих, в чьем доме он и поселился. И, похоже, дела у братьев шли неплохо: за несколько лет они настроили в городе добрый десяток особняков. Правда, в основном - деревянных, так что до наших дней ни один из них не дожил. Бремме младший, которого в России стали именовать Эдуардом Христиановичем, обжился в городе на Неве, начал свободно говорить по-русски, приобрел небольшой капиталец и даже женился. Причем не на ком-нибудь, а на дочке знаменитого аптекаря Пеля – Вильгельмине Марии.

А потом архитектор превратился в инженера. Вовремя уловил веяния эпохи и открыл компанию по производству железнодорожных вагонов. Причем мудро сделал это не в столице, а в Москве: там и земля была дешевле, и рабочая сила. Правда, супругам Бремме пришлось надолго покинуть Петербург, чтобы Эдуард Христианович мог лично контролировать производственные процессы. Там, в Москве и родились у них сыновья – Эдуард, Роберт и Вильгельм. Но вот сделать вагоностроительный завод семейным предприятием у Бремме не получилось: большой государственный контракт, под который как раз и создавали фирму, закончился, а мелкие не спасали ситуацию. Пришлось этот бизнес свернуть. Чета Бремме осмотрелась, отметила, что у тестя – Василия Пеля – дела идут куда как стабильно, и отправила всех троих наследников учиться химии. В Германию, в Геттингенский университет. Старший и младший братья окончили обучение, защитив диссертации, средний же решил, что будет более успешен, занявшись торговлей. А потом все трое вернулись в Россию, в Петербург.

Вот тут и началась история самого ароматного петербургского предприятия. На далеко не полностью застроенном в ту пору Васильевском острове, бывшем, по сути, респектабельной, но все же окраиной, братья приобрели дом с мезонином, наняли модного архитектора Николая Гребенку, чтобы перестроить и обновить его, а на прилегающем участке земли, доставшемся им вместе с домом, возвели корпуса небывалого для Петербурга производства – фабрики эфирных масел, эссенций и красок «Братья Бремме».

Дом получился невероятно уютным: прочный сруб из лиственничных бревен, обшитый тесаной еловой доской, печное отопление на голландский манер, большие окна, а внутри – типичное бюргерское жилище, как в Любеке, или Гамбурге. На фасаде между окнами красовались керамические панно с растительным орнаментом, защищавшие доски обшивки от непогоды, а над окнами мезонина топорщили крылья резные деревянные грифоны, держащие в лапах овальный медальон с изображением целого гербария ароматных трав. Три брата довольно долго жили там вместе, пока средний и младший не подыскали себе отдельные квартиры поблизости. Но и после этого они часто собирались под этой крышей, обсуждая деловые вопросы: директором фабрики был, конечно, Эдуард, но производственными вопросами занимался Вильгельм, а закупками сырья и сбытом продукции – Роберт.



Фабрика оказалась предприятием очень успешным, не говоря уже о том, что подобной ей в России не было. Среди ее продукции были эфирные масла, охотно закупавшиеся российскими парфюмерами и аптекарями, фруктовые эссенции для изготовления лимонадов, для выпечки, для кондитерских изделий, а также растительные пигменты и краски. Причем на всю свою продукцию братья давали стопроцентную гарантию. А вот за качество товара, который закупали за рубежом и лишь расфасовывали на фабрике, - не ручались, во всеуслышание заявляя, что российская продукция значительно лучше и надежней.

Благополучное развитие бизнеса Бремме подорвала революция 1917 года: предприятие и особняк были национализированы, старший брат покинул страну, уехав в Висбаден, а средний и младший как-то очень быстро умерли, не пережив утрату дела всей своей жизни. Один – от сердечного приступа, а другой – от банальной простуды.

Бумажный дворец

Маленький, но роскошный особняк купца 1-й гильдии Константина Варгунина на Фурштатской улице знают в Петербурге решительно все. Как минимум потому, что сегодня в нем располагается Дворец бракосочетания. Ну, а сто с лишним лет назад его знали как резиденцию человека, которого абсолютно всерьез называли «бумажным королем» северной столицы.

(с)

Вся история началась, как водится, с малого. С лавки писчебумажных принадлежностей, которую в царствование императора Павла I открыл крестьянин Иван Григорьевич Варгунин, отпущенный барином на «отхожий промысел». Казалось бы, велик ли бизнес, - торговать перьями, чернилами, да бумагой? Однако Иван Григорьевич был, что называется, не промах. Хватило крестьянской сметки для того, чтобы понять: государство без бумаги существовать не может. А значит, нужно просто правильно расположить торговую точку и подобрать клиентуру. Дела не просто пошли, а рванули в гору. С такой интенсивностью, что основатель династии Варгуниных в скором времени перешел из крепостного состояния в свободное, а из крестьянского сословия – в купечество.

Судя по всему, самой большой его мечтой было расширить торговлю, открыв новые торговые точки. К этому он и сына Александра готовил, обучая всем торговым премудростям и приучая к работе в лавке. Однако тот вскоре превзошел отца, поднявшись на уровень выше: в 1839 году он, совместно с англичанином Джоном Гоббертом открыл на окраине столицы бумажную фабрику, вскоре ставшую одной из крупнейших в России. А внук лавочника – Константин Александрович, выкупил долю компаньона и сделал предприятие семейным.

Писчебумажная фабрика Варгунина была мощным и современным производством еще на старте: первая в России она использовала для изготовления бумаги паровую машину. А к моменту, когда владельцем ее стал Константин Александрович, машин было уже пять. Для изготовления бумаги использовалась обычная солома, закупавшаяся у помещиков Петербургской губернии и тряпье, которое поставляли на фабрику старьевщики. 165 000 пудов (то есть 2 702 700 килограмм) тряпья в год. При всем старании петербургским старьевщикам никак не удавалось собирать больше трети этого объема, так что остальное сырье приходилось скупать по всей России. На выходе получалось 2,3 тонны бумаги самого разного качества – от обычной писчей, уходившей по 14 копеек за фунт (400 с мелочью грамм) до высококачественной «александрийской», стоившей за фунт 23 копейки. А еще тут делали специальную сверхплотную бумагу для игральных карт. Этот товар приносил фабрике по 270 000 рублей в год, а в карты, напечатанные на варгунинской бумаге, играли по всей Российской Империи. Наконец, в 1874 году Константин Варгунин получил право изготавливать гербовую бумагу, использовавшуюся для официальных государственных документов, а его предприятие стало числиться официальным поставщиком Императорского двора.

Примерно в это время «бумажный король» приобрел особняк на Знаменской улице, 45 (улице Восстания) – знаменитый дом Мясниковых, купеческих наследников, «засветившихся» в очень мутной и неприятной историей с подделкой подписей и подлогом завещаний. Жилье досталось ему практически по бросовой цене, потому что братья-купцы, подгоняемые жестокой молвой, стремились поскорее покинуть столицу. Но несмотря на то, что дом был роскошным, Константину Варгунину хотелось чего-то своего, особенного. Поэтому в 1899 году на Фурштатской улице, 52 и появился роскошнейший для своего времени особняк, больше напоминающий небольшой дворец.

Это был, как сказали бы сейчас, типичный новорусский китч. Слишком много роскоши на квадратный метр помещения. Да и роскошь эта была, так сказать, слегка второсортной: архитектор фон Гоген, проектируя постройку, вдохновлялся архитектурой старых парижских отелей. В результате вышла полнейшая эклектика: колонны римско-ионического ордера соседствуют с барочной лепниной и элементами рококо и ренессанса. Получается, как говорится, «дорого-богато», но… вообще не приспособлено для жизни.

В общем-то, Константин Варгунин очень быстро понял это и сам. Прожив на Фурштатской буквально несколько лет, он сперва сдал особняк посольству Испании, а в 1915-м и вовсе продал его новому владельцу, вернувшись к себе на Знаменскую. Там все было как-то почеловечнее. Хотя и не так шикарно.

Дом бывшего приказчика

Трехэтажный особнячок на Марата, 78 выглядит как-то не по-купечески неброско, просто теряется даже на фоне окружающих его домов. Тем не менее, владелец его – 1 гильдии купец Алексндров - был намного зажиточнее, чем владельцы соседних, куда более роскошных зданий.



Михаил Александрович Александров родился в 1845 году в семье крепостного крестьянина, в селе Богородское под Нижним Новгородом. Нрава он был беспокойного, так что родные края он, скорее всего, покинул бы, даже не случись царского манифеста 1861 года, положившего конец закрепощенному состоянию большей части населения Российской Империи. Исторический момент настал, когда Михаилу было 16 лет. Буквально год спустя молодой крестьянин сбежал из отцовского дома, отправившись в Нижний – купеческую столицу России. Сперва побыл мальчиком на побегушках в лавке торговца москательными товарами и мануфактурой, потом вырос до младшего приказчика, а там – и вовсе стал помощником купца. Вскоре наряду с хозяйскими торговыми операциями он и свои дела «крутить» начал. Для начала – по мелочи, потом все серьезнее и больше. Так, что к 30 годам у бывшего приказчика был уже собственный бизнес: не просто налаженные торговые связи и собственная лавка, а в добавок ко всему – несколько пароходов в собственности. В 1875 году Михаил Александров впервые уплатил гильдейский сбор, легализовав свою коммерческую деятельность, и заявив о себе, как о самостоятельном купце. А буквально через несколько лет подался в Петербург. Потому что самые большие деньги крутятся, разумеется, в столице.

В Петербурге он поселился для начала в самом купеческом квартале, сняв квартиру неподалеку от Сенной площади и Апраксина двора, на Садовой, 36. А лавку свою открыл, напротив, в районе куда более аристократическом – в Банковском переулке. И стал торговать тканями и готовым платьем. Но даже при том, что лавка приносила весьма достойную прибыль и, со временем, превратилась в очень солидный модный магазин, привлекавший клиентов из числа представителей дворянского сословия, она не была основным источником благополучия купца. Главным его занятием были транспортные операции – доставка товаров практически со всей страны петербургским коллегам-купцам, в том числе – и срочная. Маленький пароходный флот Александрова разросся в целую торговую флотилию, обеспечивая непрерывную коммуникацию между городом на Неве и Нижним Новгородом, Астраханью и другими торговыми центрами Империи. От успешности логистических схем этого транспортного предприятия напрямую зависело благосостояние самых крупных купеческих домов столицы. Так что деньги в карман молодого предпринимателя текли рекой, - состояние его быстро перевалило за миллион рублей.

Впрочем, был у Михаила Александровича и другой источник дохода, традиционный для петербургских купцов того времени – сдача помещений в наем. Причем речь идет не о жилых квартирах в доходных домах, как в большинстве подобных случаев, а о недвижимости коммерческой. На Апраксином переулке, 6 по его заказу модным в ту пору архитектором Федором Лидвалем был построен необычный образец «делового дома»: на первых двух этажах располагались лавки, на третьем – помещения для совещаний и проведения аукционов, а на четвертом и пятом располагалась гостиница. Весьма прибыльное получилось предприятие, намного более рентабельное, чем любой доходный дом.

Годам к сорока купец Александров осознал, что пришла пора остепениться и обзавестись жильем более соответствующим его социальному статусу, чем съемная квартира на Садовой, и приобрел четырехэтажный дом на Моховой, 37, куда и переехал с женой Екатериной Федоровной четырьмя сыновьями и тремя дочерями. А еще лет десять спустя, он оставил это жилье потомкам, а сам переселился в скромный особнячок на Николаевской улице, как раньше называлась улица Марата. Дом этот, более, чем любой другой в Петербурге похожий на классическое жилье купца в каком-нибудь небольшом губернском городе, достался ему в результате очередной торговой операции. Проще говоря, отошел ему за долги. И так покорил сердце бывшего нижегородского приказчика, что тот решил провести в нем весь остаток своей жизни. Далеко не самый роскошный на этой улице, отнюдь не самый современный и вовсе не такой комфортный, как новые здания эпохи модерна, он стал любимым жильем финансового воротилы, способного по своим доходам выстроить себе дворец не хуже княжеского.
Михаилу Александровичу здесь было просто уютно.

Дворец предприимчивого юриста

Дом на углу Миллионной улицы и Мраморного переулка больше похож на дворец, чем на обычное городское здание. Его владельцем долгое время был сенатор, действительный тайный советник и городской голова Петербурга Владимир Ратьков-Рожнов. Впрочем, далеко не всегда он занимал такие высокие должности и отнюдь не с самого начала достиг столь высокой позиции в табели о рангах.

(c)???

Костромские дворяне, Ратьковы-Рожновы принадлежали к древнему роду и могли при желании вывести свое родословие хоть к самому Рюрику. Но особо зажиточным это семейство назвать было трудно. То есть, разумеется, были у него в собственности поместье, некоторое количество земли и привязанных к ней крепостных душ, был какой-то капиталец, но совсем невеликий. Поэтому отпрыска древнего рода – Владимира Александровича Ратькова-Рожнова по достижении соответствующего возраста отправили учиться на юридический факультет Санкт-Петербургского университета. Профессия, с одной стороны, «чистая», а с другой, при условии определенных умений и навыков, позволяющая сводить концы с концами, не ожидая лишний раз финансовой поддержки от папеньки с маменькой.

В 1857 году юный дворянин окончил юрфак со степенью «кандидата прав» и поступил на государственную службу. При этом место службы досталось ему весьма престижное - канцелярия Сената, - а вот должность – невысокая, всего-то помощник секретаря. Это по табели о рангах значило – коллежский секретарь с жалованием 62 рубля в месяц. И вот тут свежеиспеченному юристу повезло. Параллельно со своей основной службой он сумел устроиться на работу к знаменитому лесоторговцу Василию Громову, - купцу новой формации, миллионеру!

Видимо юридические советы молодого Ратькова-Рожнова были дельными, потому что буквально за несколько лет ему удалось превратиться из приглашенного юрисконсульта в управляющего всеми делами огромной торговой империи клана Громовых. Как следствие, и вознаграждение его выросло значительно. Настолько, что за следующие полтора десятка лет костромской дворянин стал владельцем полудесятка доходных домов в столице и обеспечил себе постоянные и весьма солидные денежные поступления. Да и карьеру он сделал достойную: сперва очень быстро дослужился до сенатского обер-секретаря, - то есть до чина коллежского советника с окладом в 208 рублей в месяц, а потом – и вовсе стал членом Санкт-Петербургской судебной палаты и действительным тайным советником. Полным генералом гражданской службы. Выше, как говорится, только звезды!

В 1874 году миллионер-покровитель Ратькова-Рожнова скончался. Наследник лесопромышленника – его младший брат Илья – к услугам юрисконсульта прибегал реже и советов его практически не слушался, а талантом Василия Громова извлекать прибыль из любой, даже внешне проигрышной ситуации, не обладал. И в результате меньше чем за пять лет спустил все доставшееся ему состояние, крепко запил и вскоре умер. Жалкие крохи, оставшиеся от некогда огромной торговой империи, оказались в распоряжении Владимира Ратькова-Рожнова. В частности достался ему дом-дворец на Миллионной, 7, перестроенный Ильей Громовым со всей доступной на ту пору роскошью всего несколько лет до того. История, как управляющий превратился в наследника, выглядит довольно «мутной», но судя по всему, все было в рамках закона.

В 1893 году Владимир Александрович достиг вершины своей карьеры, заняв должность городского головы Санкт-Петербурга. Он управлял городом на протяжение пяти лет, и покинул этот пост в феврале 1898-го по собственному желанию, поняв, что служба его стала тяготить. До 1912 года он счастливо жил в доме на Миллионной, сдавая часть его, выходящую на Неву, государственным учреждениям. И умер там же, окруженный любящей родней. В некрологе, опубликованном всеми столичными газетами, о нём писали: «Как общественный деятель покойный особо ценился за заботы о призрении бедных и в этой области заслужил себе всеобщие симпатии. Он состоял членом и жертвователем множества филантропических учреждений и во многих из них принимал виднейшее участие».

Королевский доходный дом

Эта история начинается в точности, как сказка Шарля Перро. Один мельник, умирая, оставил своим трем сыновьям наследство. Старшему – мельницу, среднему – осла, а младшему… В точности неизвестно, завещал ли он младшему сыну кота.

Вряд ли жизнь сильно баловала Иоганна Георга Кенига, оставшегося сиротой в 10 лет. Можно определенно сказать только, что он довольно долго был подмастерьем в пекарне, а потом обучался у кондитера в городе Эрфурт. В любом случае, когда в 1812 году он приехал в Санкт-Петербург, был он, с одной стороны, опытным пекарем, а с другой, - не имел ни гроша за душой. Можно предположить также, что рекомендации у него были прекрасные, потому что сразу же после переезда он устроился работать к Георгу Веберу, в столичную булочную наипервейшего разбора – на Офицерской улице. И оказался настолько ценным работником, что когда пару лет спустя молодой Кениг попросил у герра Вебера руки его дочери Гертруды-Елизаветы, тот нисколько не возражал. Дальше все пошло, и вовсе, как по маслу. К 1817-у Иоганн Георг открыл собственную булочную на Васильевском острове, начал подумывать о расширении бизнеса, а еще у него родился сын, которого Иоганн с Гертрудой назвали Леопольдом. Но тут приключился знаменитый пожар 1837 года и все благосостояние семьи Кенигов в прямом смысле слова пошло прахом.

Юный Леопольд как раз в это время закончил обучение в престижном английском пансионе и мечтал продолжить образование, став архитектором. Но ситуация сложилась иначе: пришлось оставить мечты и идти работать. Не подмастерьем, как отец, разумеется, а конторщиком. Немецкая община Петербурга всегда отличалась взаимовыручкой и сына попавшего в беду соотечественника пристроила на сахарный завод к Карлу Августу Пампелю. Буквально нескольких лет хватило для того, чтобы хорошо образованный и хваткий молодой человек стал правой рукой хозяина предприятия, а вскоре, по примеру отца, женился на дочери хозяина – Каролине. Менее десятка лет понадобилось ему для того, чтобы самому стать владельцем сахарного завода на Выборгской стороне. А дальше – понеслось.

Коньком Кенига младшего, которого теперь именовали уважительно Леопольдом Егоровичем, стало переоборудование предприятий. Примитивные технологии заменялись все более современными, ручное производство – машинным, заводы, выработавшие свой ресурс, перестраивались, или закрывались. Одним из первых Леопольд Кениг понял, что проще предприятие перенести к источнику сырья, чем везти это сырье из-за рубежа. Так что вскоре список его собственности пополнился огромными посевными площадями на Украине, благо малороссийская сахарная свекла была именно тем, что искал сахарозаводчик. И двумя заводами прямо там же, на месте. Дальше – больше: к концу XIX века внук эрфуртского мельника стал тем самым человеком, который, по факту, устанавливал цены на сахар на бирже. Конкуренты, использовавшие в качестве сырья дорогой сахарный тростник, стремительно разорялись.

Примерно в это же время Леопольд Георгиевич начал наводить порядок в своих петербургских владениях. На Сампсониевском проспекте, 24 – рядом с самым крупным столичным сахарным заводом, был построен особняк, больше напоминавший великокняжеский дворец, второе сахароделательное предприятие переоборудовано в писчебумажную фабрику, а на 4 линии Васильевского острова, 5, на углу с Большим проспектом, в 1879 году появился новенький с иголочки доходный дом.

(с)???

Огромные его квартиры с широкими окнами предназначались исключительно для «чистой» публики, и аренда их стоила немало. Жили здесь инженеры, врачи, состоявшиеся и популярные архитекторы, скульпторы и художники, так что список обитателей «Дома Кенига» можно зачитывать как перечень замечательных людей Петербурга конца ХIХ – начала ХХ веков. А на первом этаже размещались конторские помещения, как сказали бы сегодня, - офисы разных фирм и государственных учреждений.

Умер Леопольд Егорович в 1903 году, оставив своим четверым сыновьям огромное состояние и промышленную империю поистине королевского размаха. Все-таки прав был капитан Врунгель: имя и судьба часто взаимосвязаны.
Родился с фамилией Кениг, то есть «король», - будь добр, соответствуй!

Офис, склад, дворец и зимний сад

Приятно, когда для того, чтобы попасть на работу, нужно всего лишь спуститься по лестнице. Нет, конечно, когда работаешь на химическом производстве, или, скажем, на кожевенном заводе, такое соседство работы и дома радует не очень. Но отставной коллежский асессор Павел Павлович Форостовский ничем подобным не занимался. Он был владельцем и директором, как сейчас сказали бы, логистической компании.

(???)

Форостовские были семейством не слишком богатым, но почтенным, из числа старых петербуржцев. Отец Павла Павловича дослужился на гражданской государственной службе до чина действительного статского советника, занимал длительное время ответственный пост директора Императорского фарфорового завода, а завершил карьеру на должности управляющего Казенной палатой Перми. Все как полагается, - алая подкладка шинели, Владимир в петлице, Анна на шее.

А вот Форостовскому младшему чиновничья доля показалась тесна. На протяжении десяти лет он служил в Департаменте торговли и мануфактур Министерства финансов и в Правлении Общества Константиновской железной дороги, но как только ему исполнилось тридцать, вышел в отставку. И занялся бизнесом. В самом деле, карьера госслужащего – это прекрасно, но оклад коллежского асессора невелик, служба съедает все время, не оставляя времени на радости жизни. А радоваться хотелось, - Павел Павлович где-то за год до отставки женился на очаровательной барышне лет двадцати от роду – Марии Селесте Фан-дер-Флит, и брак оказался на редкость счастливым.

Удачно стартовал и бизнес отставного чиновника – экспедиторская и транспортная компания, успешно работавшая по всей России и Европе. Не в последнюю очередь, кстати говоря, благодаря связям Форостовского на петербургской таможне. Основное направление деятельности фирмы заключалось в доставке грузов в порты Гельсингфорса, Ревеля и Риги и обратно – по всей России. Умение преодолевать таможенные барьеры без задержек быстро принесло Павлу Павловичу таких заказчиков, о которых его конкуренты могли только мечтать – «Дом Фаберже», торговый дом «Штоль и Шмит», фирма Фридриха Мертенса. Иными словами, клиентами Форостовского становились все, кому было важно доставить ценные грузы без потерь и точно в срок. Деньги текли рекой.

Но бизнес – бизнесом, а, между тем, к началу ХХ века у Павла Павловича было уже двое сыновей. Нужно было задуматься о собственном доме. И в 1901 году на 4-й линии Васильевского острова, 9 появился необычный особняк – одна из первых столичных построек в стиле модерн. Архитектор Карл Шмидт уместил под его крышей все, что было нужно заказчику: на втором этаже – роскошную барскую квартиру, на первом – офис, в огромном сухом подвале – перевалочный склад для товаров, в отдельном крыле – зимний сад, а с тыльной, солнечной стороны дома - отдельный флигель для детей. Желтый облицовочный кирпич, «рваный» гангутский гранит отделки, кованая решетка ворот, башенка со шпилем, - все вместе это делало дом Форостовского похожим на маленький сказочный замок. Но уровень комфорта был самый для той поры современный, от электричества и телефонной связи до собственной котельной, обогревавшей весь дом. Вся постройка обошлась владельцу в 180 000 рублей серебром – сумму немалую, но для успешного дельца не запредельную.

Стараясь развлечь молодую жену, Форостовский сделал свой дом своего рода центром светской жизни Васильевского острова. В комнатах на втором этаже особняка устраивались балы, цветные витражи его окон освещались праздничной иллюминацией, играла музыка, шампанское лилось рекой и происходившем в такие вечера потом долго вспоминали как о незабываемом празднике.

Счастливая жизнь в новом доме оказалась не слишком долгой. В 1910-м умерла от холеры жена Павла Павловича, - на самом излете накрывшей столицу эпидемии, когда все уже думали, что бояться, в общем-то, нечего.. А в 1914-м – один за другим погибли оба его сына – Борис и Георгий. Как будто этого было мало, - начавшаяся Первая Мировая погубила и бизнес Форостовского. Дом на Васильевском, внутренний декор которого украшал девиз «Daheim ist’s fein» - «Быть дома – прекрасно», - стал пустым и мрачным. Павла Форостовского в Петрограде не держало решительно ничего. Поэтому незадолго до революционных событий 1917-го он покинул Россию, уехав в Швецию.

Ему предстояла еще долгая и деятельная жизнь. Он умер в Стокгольме в августе 1954-го в возрасте 96 лет. Но, похоже, первые годы, прожитые с семьей на 4 линии Васильевского острова, были для него самым счастливым воспоминанием.