?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: история

Рад приветствовать вас на этой страничке.

Что она собой представляет? Просто блог и ничего иного. С разговорами о кулинарии и гурманистических радостях, о пиве и самогоне, о путешествиях по России и за ее пределами, о лесных и водных походах, об истории и краеведении, о журналистике и, временами, о моих книжках. Всего по чуть-чуть, зато без занудства и с картинками. :-) Главное, тут не встретится ни пол-грана лжи. Разве что сказки иногда попадаются. :-)
Так что закуривайте трубку, придвигайте поближе стакан с глинтвейном, и вперед!

Если возникнут предложения о сотрудничестве, - буду рад прочесть ваше письмо по адресу ammes@ammes.ru, или в личных сообщениях. Ну, а о том, чем хорош этот блог в плане информационного партнерства, написано ТУТ

Искренне ваш,
Сергей Кормилицын
Чуть не забыл!Collapse )
С улицы особнячок на Рижском проспекте, 27 выглядит очень скромно. Чуть попретенциознее – если смотреть из примыкающего сада, куда выходит парадный фасад с крыльцом и украшенным лепниной эркером. А вот владельцы его были люди непростые – семейство Кирштенов, разбогатевшее на производстве обуви. Торговую марку, доставшуюся нам от них в наследство, знает, наверное, каждый, родившийся в СССР – «Скороход».



Началась история петербургской ветки этой семьи в 1829 году, когда ее основатель – немецкий обувщик Генрих Кирштен – приехал в столицу Российской Империи, чтобы предложить ее жителям необыкновенно актуальный для нашего климата товар – непромокаемую обувь. Свою небольшую фабрику и магазин при ней он расположил в самом центре города, в двух шагах от Дворцовой. И бизнес пошел, да еще как успешно! Впрочем, это и не удивительно.

Сын Кирштена старшего – тоже Генрих – отцовское дело расширил, открыв второе производство и начав выпускать супер-модный товар – ботильоны и туфельки из прюнели - прочной, плотной, эластичной ткани, в состав которой входило шелковое волокно. Сперва – черные, потому что другого цвета у этого материала просто не существовало, а потом, когда прюнель научились окрашивать в разные цвета, - разноцветные. При этом модно было, чтобы обувь была в тон с подкладкой платья. Обе мастерские к тому времени располагались на Петроградской стороне, зато лавок, торговавших их продукцией, было шесть – от Невского проспекта до Московской заставы.

Дело развивалось, прибыль росла и Генрих Кирштен младший решил жениться, взяв в жены барышню из немецкой диаспоры – Эмилию Генриэтту Хильбиг. Брак оказался удачным, и в скором времени семья пополнилась четырьмя сыновьями – Артуром, Эдуардом, Персивалем и Бруно. Судя по именам потомков, Генрих был человеком весьма романтичным.

Большое семейство требовало соответствующих жилищных условий, и в 1879 году на Рижском проспекте, 27 появился двухэтажный особняк с эркером и крыльцом-верандой выходящим в ухоженный сад с извилистыми дорожками. В глубине участка, за домом, располагались «службы» - конюшня, каретный сарай, ледник и так далее. Ну, а сам дом внешне был по столичным меркам довольно скромным, зато уютным внутри – с просторной столовой, гостиной, небольшим бальным залом и почти не уступающим ему по размеру хозяйским кабинетом и даже учебным классом для детей. Настоящий бюргерский особняк, который дети, подрастая, покидали очень неохотно, рассматривая его как родовое гнездо.

Между тем, бизнес Кирштенов продолжал развиваться. Производство непромокаемой обуви постепенно слилось с «Товариществом российско-американской мануфактуры «Треугольник», - тем самым «Треугольником», который на ту пору еще не был «Красным». А Генрих вместе со старшим сыном Артуром открыл новую фабрику на Заставской, 15 и начал выпускать кожаную обувь премиум-класса. Все для нее, от колодок и кожи до фурнитуры, завозилось из Германии, мастера были исключительно немцами и даже рабочая документация велась на немецком языке, а секреты производства охранялись почище государственной тайны. Будучи, как уже говорилось, человеком романтичным, Генрих Кирштен, выросший на сказках Гауфа, назвал свою фирму в честь Маленького Мука – «Скороход». А, поскольку он был все-таки немцем, то конкретизировал название: «Товарищество Санкт-Петербургского механического производства обуви».

«Скороход» оказался, наверное, самым успешным его начинанием. 2 700 000 пар обуви в год – это и по нынешним меркам немало, а уж на 1915 год – и вовсе солидный объем. Это уже было серьезное конвейерное производство, а не кустарная мастерская. Фирма за считанные годы разрослась на всю Россию: ее торговые представительства работали во всех крупных городах страны от Варшавы до Владивостока, продукция демонстрировалась на Парижской выставке, а вывеску украшал государственный герб – знак поставщика Императорского двора. Чтобы управлять этим обувным гигантом, выпускавшим пятую часть всей изготовленной промышленным образом обуви в России, нужно было участие всей семьи, так что Кирштены руководили предприятием впятером – отец и сыновья, а после того, как в 1912-м Генрих Генрихович покинул этот мир, - вчетвером.

После революции 1917-го следы братьев Кирштен теряются. Хотелось бы думать, что они вовремя покинули Россию. Но тут есть некоторые сомнения: несмотря на романтичные европейские имена все четверо считали себя русскими настолько, что не уехали из страны даже в 1914-м, когда здесь начались гонения на немцев. Патриотами оказались, в большей степени, чем многие русские. Так что могли и остаться.

Во второй половине XIX века быть домовладельцем и сдавать квартиры в наем было делом чрезвычайно прибыльным. Настолько, что деловые люди – хозяева заводов, газет, пароходов, - как только у них появлялись свободные средства, чуть ли не бегом бросались строить очередной дом, диверсифицируя таким образом свои источники прибыли. Братья Сергей и Николай Тарасовы подошли к делу намного более капитально, создав целый, как сейчас сказали бы, жилой комплекс, вошедший в историю Петербурга как Тарасовский городок.



Надо сказать, что, в отличие от большинства петербургских купцов, прибывавших в столицу Российской Империи в поисках счастья и достатка из дальних краев, Тарасовы были местными из местных. Основателем семьи был костромской государственный крестьянин Иван Тарасов – плотник, привезенный на берега Невы по приказу Петра I среди прочих умельцев, срочно рекрутированных для строительства флота. «Переведенец», - как это тогда называлось. Мужик он был, судя по всему, ушлый, потому что в краткое время выбился среди мастеров в старшины, а дальше - начал организовывать поставки стройматериалов, занялся торговлей, обжился в столице, выписал из деревни жену Аграфену с дочерью. В общем, с него все и началось.

Потомки Иваны были тоже люди непростые. Правнук Ивана Семен Тарасов числился «столярных, паркетных и позолотных дел мастером двора Ея Императорского Высочества Великой княгини Елены Павловны». Его брат Федор был мастером по устройству иллюминаций и фейерверков, и за эту работу на коронации Николая I был награжден серебряной медалью на Анненской ленте. Еще один правнук – Степан – известен тем, что именно ему поручили изготовление паркетов в Михайловском дворце. Короче говоря, след в истории оставили. Ну, а Николай Тарасов стал купцом и домовладельцем.

Собственно, огромный участок земли между набережной Фонтанки и 1-й ротой Измайловского полка – улицей, которая сегодня называется 1-й Красноармейской, - прикупил именно он. А вот развивать его и превращать в источник дохода взялись его дети – Сергей и Николай. Именно они и превратили его в Тарасовский городок. Первоначально же там размещалось фамильное предприятие – «Паркетное заведение Н.Тарасова», изготавливавшее узорные полы из ценных пород дерева под заказ. Впрочем, братья довольно быстро поняли, что содержать доходные дома намного выгоднее, чем заниматься ремеслом, так что заводик закрыли, а вместо него приступили к возведению жилого квартала. На 1-й роте появились два огромных дома, занявших по нечетной стороне все участки от 3 до 9-го, за ними, в глубине, выросли многочисленные флигеля и хозяйственные постройки, включая прачечную и баню, а на набережной Фонтанки 114 и 116 были построены два особняка, в которых поселились сами братья.

Всего в жилом комплексе Тарасовского городка насчитывалось 200 квартир разного достоинства – от роскошных многокомнатных барских апартаментов до жилья а'la Родион Раскольников. Водопровода в городке не было, отопление было печное, так что для обслуживания всего этого громадного квартала были наняты 32 дворника татарина, в обязанности которых помимо уборки территории входила доставка воды и дров. Они же выполняли функции внутренней полиции, приглядывая за порядком. Впрочем, безобразия в жилом комплексе братьев случались редко: чтобы поселиться там, необходимо было представить домовладельцам рекомендацию с прошлого места жительства. Помимо жилья в Тарасовском городке были булочная, аптека, табачная и молочная лавки, а первые этажи по 1-й роте занимали четырехклассные женское и мужское народные училища.

Владея таким прибыльным активом, - а кроме него у братьев были еще дома на Обводном, на Аптекарском острове и на Нарвской заставе, - Тарасовы могли себе позволить заниматься благотворительностью. Оба состояли в Императорском человеколюбивом обществе, содержали Анастасиевскую богадельню на Охте, были попечителями приютов и детских больниц. Оба при этом принимали активнейшее участие в городском управлении. Старший – Николай – инженер по образованию, занимался развитием железных дорог и выслужил потомственное дворянство. Младший же – Сергей – был заместителем городского головы Санкт-Петербурга. В своих особняках на Фонтанке они благополучно прожили до 1917 года, а потом следы их теряются. Но, как говорят, старые порядки в Тарасовском городке продержались еще долго.

По значению для экономики и транспортного развития страны это событие сравнимо разве что с запуском Транссибирской железной дороги. 27 октября 1984 года было официально открыто сквозное движение по Байкало-Амурской магистрали. Завершилась строительная эпопея, продолжавшаяся несколько десятилетий, и страна получила транспортную ветку, связавшую ее центральные области с отдаленными и труднодоступными регионами.



Началось все еще в позапрошлом веке, когда железнодорожное сообщение рассматривалось едва ли не как панацея от всех транспортных проблем России. Мысль о том, чтобы помимо Транссиба обзавестись еще одной железной дорогой, выходящей прямо к Тихому океану, была свежа и вызывала неподдельный энтузиазм. Но отправленная для разведывания трассы экспедиция вернулась с неутешительными вестями: план смотрелся хорошо только на карте. На деле же железной дороге, проложенной в этом направлении пришлось бы пересечь 7 горных хребтов и более 3 500 водных преград, включая 11 крупных рек. В тот момент Россия просто не обладала техническими возможностями для создания такой трассы.

К теме вернулись вновь уже после революции, причем о строительстве дороги задумались военные. Железнодорожная линия, проходящая в глубине страны параллельно Транссибирской дороге, могла бы стать большим подспорьем для доставки и снабжения войск на случай войны с Японией. А война эта, хотя сейчас это и сложно себе представить, практически стучалась в двери. В апреле 1932 года вышло постановление правительства о строительстве Байкало-Амурской трассы. Но дело завязло из-за недостатка рабочих рук. Тогда строительство передали в ведение ОГПУ, и для создания дороги начали использовать труд заключенных. Продолжалось это, впрочем, недолго: в 1942-м значительные участки уже уложенного пути были разобраны, чтобы построить Волжскую рокаду – железную дорогу, проходившую вдоль линии фронта за Сталинградом. После войны работы велись на отдельных участках БАМа, но финансирование было эпизодическим, и достроить магистраль целиком никак не получалось.

Ключевой датой для создания магистрали стало 8 июля 1974 года, когда было опубликовано постановление ЦК КПСС, объявлявшее БАМ всесоюзной ударной комсомольской стройкой. Иными словами, была решена проблема рабочих рук: комсомольские десанты были направлены одновременно на разные участки дороги, так что строительство пошло по всей ее протяженности. Нашлись и бюджетные средства для завершения работ. Строго говоря, вложения потребовались не только в, собственно, строительство. БАМ оказался проектом, задействующим экономический потенциал всей страны. Для его обеспечения потребовалось создание целого ряда новых производств, разработка новых технологий прокладки дороги в условиях вечной мерзлоты. На создание новой магистрали работала в буквальном смысле слова вся страна. Но все равно, до завершения работ потребовалось еще десять лет, и примерно вчетверо больше средств, чем рассчитывали на старте. Это, впрочем, вполне нормально для работы в таких условиях. С Транссибом дело обстояло точно так же.



Справедливости ради нужно отметить, что Байкало-Амурская магистраль до сих пор не выглядит так, как ее хотели видеть проектировщики: примерно на 75% протяженности дороги уложена только одна нитка пути. Но ее строительство продолжается. Благо работает трасса с полной, предельной для сегодняшнего ее состояния нагрузкой, а потенциально может быть загружена вдвое больше. Так, в июле этого года был введен в строй новый участок второго пути с мостом через реку Лена, а в августе началось строительство второго Северомуйского тоннеля длиной 15 километров, параллельного первому, сданному в эксплуатацию в 2003-м. В общем, постепенно и без лишнего пафоса реализуется стартовавший в 2013-м проект с рабочим названием БАМ-2. Суть его в том, чтобы постепенно развести функции двух дорог и сделать Транссиб в большей степени пассажирской магистралью, а БАМ отвести в большей степени для тяжелых грузовых поездов.

Так что, как ни крути, а 27 октября для транспортной системы страны – дата значимая. А для родившихся в СССР – еще и ностальгическая. Потому что более масштабного романтичного проекта, чем БАМ в 1970-80-х не было, наверное, во всем мире. И песня ВИА «Голубые гитары» о том, что «Тында – крайняя точка Москвы» по-прежнему вспоминается с улыбкой.
Яркий, охристой краски, с затейливым лепным декором и мансардами на крыше, дом 60 по набережной Мойки был всего лишь внешней стороной многообразного и разнонаправленного бизнеса петербургских купцов Николая и Ивана Соболевых. Как в переносном смысле, - так и в прямом: во дворах за этим приметным зданием у Красного моста располагались принадлежавшие домовладельцам Гороховые бани, которые пусть и не служили головным предприятием братьев, но приносили неплохой барыш. Целых шесть корпусов бань.



Надо сказать, что были братья купцами не родовитыми, а скоробогатыми – выходцами из крестьян Холмогорского уезда Архангельской губернии. Правда, крестьянами они были не крепостными, а государственными, - а это, как говорится, совсем другое дело. Государственный крестьянин имел право вести розничную и оптовую торговлю, выступать в суде, владеть заводами и фабриками, и даже приобретать в собственность землю. По-хорошему, единственное, чего он не мог – так это владеть крепостными. За все эти вольности казна получала денежный оброк – в пределах 10 рублей в год. В общем, никаких особых проблем не было в том, чтобы договориться с общиной, да отправиться на промысел, или заняться торговлей.

Первым это сделал старший брат, Николай. Сперва область его бизнес-интересов не распространялась за пределы родных краев, так что в собственности у него оказались лесопилка и известковый завод под Вытегрой. Но по ходу дела Соболев задумался о рынках сбыта. А что может быть в этом плане лучше, чем вечно строящаяся столица?! И он двинул покорять Петербург, где с 1844 года стал числиться 3-й гильдии купцом. Управлять основанными им предприятиями остался младший брат. Причем пока Николай налаживал торговые связи в городе на Неве, Иван к семейному делу добавил еще и торговлю хлебом: все равно обозы со стройматериалами в Петербург идут, - отчего бы не добавить к ним подводу-другую с зерном? Благо столица она такая, - все съест, сколько ни дай! И торговля эта постепенно выросла в оптовую.

За следующие десять лет бизнес сложился и развился настолько, что Николай Николаевич перестал справляться с ним в одиночку, - пришлось в 1854-м младшему брату тоже перебираться в столицу и записываться в купцы, поставив на предприятиях надежных управляющих. В это же примерно время Соболевы приобрели не сохранившийся до сегодняшнего дня дом 58 по набережной Мойки. А поскольку денег хватало, а неуемный характер требовал попробовать чего-нибудь новенького, то заодно – еще и находившиеся рядом бани, носившие имя Талевские – по имени владельца, купца Христофора Таля. Впрочем, это название вскоре забылось, и бани стали именоваться Гороховыми – по названию близлежащей улицы.

Еще лет за пять фирма разрослась настолько, что можно было подумать о расширении бизнеса уже до масштабов всей европейской части России. Поэтому Иван Соболев перебрался в Нижний Новгород, чтобы рулить хлебной торговлей оттуда. В Нижнем он приобрел три парохода, два десятка барж, выстроил себе дом, а рядом с ним, - правильно! – общественную баню, как в Петербурге. Очень уж ему понравилось это дело. Брат же его, оставшийся в столице, тоже не терял времени. В 1872 году на участке 60 по набережной Мойки он построил четырехэтажный дом по красной линии, отгородив его фасадом прибыльные, но не очень красивые банные корпуса.

Прежнее свое жилище по соседству Николай Николаевич превратил в доходный дом, а в новом здании открыл гостиницу «Россия», потратив на ее сооружение 120 000 рублей. Разумеется, известь для кладки стен и штукатурных работ поставлялась с его собственного завода под Вытегрой, а бревна для перекрытий и стропил – с его же лесопилки, - потому так дешево все и вышло.

«Россия» позиционировалась как «лучшая семейная гостиница» с завтраками и обедами. На первом этаже располагался буфет с выходом на набережную и подсобные помещения – кухня с кладовыми, прачечная и так далее, - на втором – банкетный зал, 6 номеров люкс и несколько попроще, хозяйская квартира и контора Соболева, а на третьем и четвертом – «номера для приезжающих», сдававшиеся посуточно. Отдельной лестницей отель соединялся с банями – номерным отделением для чистой публики, и более простым «тридцатикопеечным», - и с оборудованной мраморными ванными мыльней.

До самой своей смерти в 1892 году Николай Николаевич Соболев прожил в своей гостинице при банях, продолжая управлять созданной им многопрофильной компанией. Детей у него не было, младший брат Иван умер в 1878-м, а вдова и дочь брата столичной недвижимостью не дорожили, так что за семь лет до наступления нового века и гостиница, и бани были проданы новому владельцу.
А вот фирма оказалась сколочена настолько крепко, что исправно работала до самой революции и даже немного после.

Краеугольный камень

20 октября 1714 года император Петр I издал указ, регламентирующий порядок жилищного строительства по всей стране. Суть его сводилась к тому, что дома из камня и кирпича должны были стать прерогативой исключительно и только новой столицы – Санкт-Петербурга. В остальных же городах державы настолько капитальное строительство запрещалось под страхом сурового наказания. Задумав строительство русского Амстердама, государь столкнулся с суровой реальностью и принялся бороться с ней так, как умел – силовыми способами.



Нет, отчасти понять его, разумеется, можно. С одной стороны, мечта – есть мечта. И если город на Неве задуман каменным, - значит так тому и быть. И тут нужно было предпринять что-то такое, чтобы взять за горло состоятельных людей России, не воспринимавших этот проект всерьез и предпочитавших построиться поосновательней, но в родных пенатах. В общем, хочешь каменный дом, - поезжай в столицу и баста! С другой – почти не решаемая кадровая проблема: новая столица строилась бурно и быстро, так что найти хорошего каменщика, да чтобы он при этом был не занят, было сложно. А новый указ оставлял без работы каменщиков по всей стране. Не хочешь помереть с голода, - тоже в столицу двигай! В общем, по всему видно, что к концу октября 1714 года терпение у царя лопнуло.

В отношении кадров эти меры, впрочем, помогли не особо, - каменщиков пришлось свозить в Петербург насильно. Оставалась и проблема со строительным материалом: место постройки нового города оказалось не слишком богато строительным камнем. Не спасал даже введенный специально для решения этого вопроса «каменный налог» для всех въезжавших в город. Как следствие, даже те, кто был более чем согласен перебраться в новую столицу и обзавестись тут каменными палатами, не всегда могли достичь желаемого. И тогда в ход пошел принцип, еще ни разу до того не применявшийся на Руси – типовое строительство.

Было разработано и представлено горожанам несколько типовых проектов построек – для строительства вдоль набережной Невы и важнейших улиц и для возведения на прочих участках застройки. Автором проектов был архитектор Доменико Трезини, так что сделаны они были со вкусом. Предлагаемые «образцовые дома» различались по дизайну и размеру, объединяло их одно: это, по факту, были мазанки – глинобитные постройки на деревянном каркасе, лишь декорированные под кирпичные. При этом они обладали целым рядом преимуществ. Во-первых, мазанки были относительно дешевы в изготовлении, во-вторых, возможность воспользоваться готовым проектом значительно упрощала строительство, а в-третьих, они были намного менее пожароопасны, чем деревянные строения. Между тем, пожары были одной из главных бед российских городов того времени. Иными словами, «образцовые дома» позволили отстроить столицу намного быстрее, чем было бы возможно во всех других случаях. Уже к концу 1724 года в новой столице России было порядка шести тысяч домов, так что император мог полюбоваться тем, как его мечта воплощается в жизнь. Справедливости ради нужно сказать, что большую роль в этом сыграло то, что градостроительный план создавался и внедрялся централизованно, так же, как осушение почвы, прокладка улиц и обустройство речных берегов. Но, тем не менее, без типовых проектов этого добиться было бы невозможно.

Впрочем, типовые «образцовые» дома оказались постройками не слишком долговечными. К концу XVIII века их практически не осталось, равно как и построенных в петровские времена деревянных зданий. Огонь и вода – пожары и наводнения – позаботились о том, чтобы этот тип застройки постепенно канул в лету. Каменное строительство по всей остальной России было разрешено только в 1741 году, когда в стране появилось в достатке кирпичных заводов, а стахановские темпы строительства в столице перестали быть настолько необходимыми. Идея же «образцового» строительства была временно отложена, чтобы реализоваться пару сотен лет спустя – в других условиях и при других обстоятельствах.

Глупость, предательство, или экономически и политически обоснованный шаг? Отказ от никому не нужного актива, обладание которым подрывает экономику державы, или продажа той самой курицы, что могла бы нести золотые яйца? Чем была для России продажа Аляски, историки и политологи обсуждают по сей день. Но факт остается фактом: 18 октября 1867 года Российская Империя стала на 1 518 800 квадратных километров меньше. Заморское владение на североамериканском континенте было официально передано США. За не очень большие деньги – чуть меньше, чем по 5 центов за гектар.



Так стоило ее продавать, или все-таки нет? Мнения ученых, экономистов и просто любителей кухонных разговоров о политике и истории расходятся диаметрально противоположно. С одной стороны, конечно, «родной земли не отдадим ни пяди», и вообще, грех разбрасываться владениями, не для того мы их завоевывали, исследовали, охраняли и так далее. Регион был перспективным, - особенно во времена, когда пушнина была не менее ценным активом, чем золото. Да и золото там в избытке, и уголь, и разнообразные полезные ископаемые. В общем, как говорится, полная чаша, - черпай не хочу! С другой стороны, – страна, это все же не земли, а люди. И вот людей-то как раз на Аляске было немного – чуть больше, чем две с половиной тысячи русских и порядка 60 000 – автохтонного населения. Заселить Аляску, сделать ее полноценной частью Империи было чем-то из разряда фантастики. Слишком далеко она находилась от, как сейчас сказали бы, федерального центра.

Справедливости ради, Россия того времени была колоссом на глиняных ногах – огромным государством, протянувшимся почти через весь континент, но обладающим совершенно не развитой системой связи. Сложно представить себе, как русским царям удавалось осуществлять руководство державой, если даже срочная почта доставлялась на противоположный ее край с задержкой в несколько месяцев. В отсутствие телеграфа и железнодорожного сообщения это было задачей не для слабонервных. Малонаселенность и удаленность Аляски и стали основными причинами для ее продажи. Потому что по-хорошему, удержать этот регион было практически невозможно.

Мало того, из-за него Россия могла оказаться втянутой в серьезный международный конфликт с Англией. Ведь по одну сторону североамериканского континента территории осваивала учрежденная нашим правительством Российско-Американская Компания, а по другую его сторону полновластной хозяйкой была Компания Гудзонова залива – точно такая же бизнес-ширма, созданная правительством Великобритании. И, в конце концов, их интересы должны были пересечься, а образ действий выйти за рамки only businnes. И государствам неминуемо пришлось бы вмешаться.

В общем, к середине XIX века всем стало понятно, что что-то нужно предпринимать. Но так, чтобы получить от сложившейся ситуации максимальную выгоду. Например, - средства, необходимые для строительства железных дорог. Эта мысль довольно долго муссировалась в верхах, пока не стала главным вектором в переговорах о продаже заморской территории нашей страны. «Меняем бросовую территорию на транспортное развитие страны» звучало лучше, чем «продаем по дешевке то, чем не сумели распорядиться».

В марте 1867 года договор о продаже Аляски был подписан. Его сумма составила 7 200 000 долларов. На современные деньги – что-то порядка 125 000 000 в той же валюте. Причем это была именно продажа, а не аренда на 99 лет, как гласит непонятно откуда взявшаяся, но активно бытующая в народе легенда. Из этой суммы наличными в российскую казну поступило около 400 000 рублей, а остальные деньги были потрачены на закупку оборудования и материалов для строительства железных дорог – от Москвы до Рязани, от Курска до Киева, от Рязани до Тамбова. На транссибиркую магистраль тогда еще никто не замахивался!

18 октября 1867 года состоялась официальная церемония передачи Аляски Соединенным Штатам. Русский флаг над Новоархангельском, ныне известным как Ситка, был спущен, а вместо него поднят американский, обогатившийся новой звездой на синем фоне. Одновременно с этим целый регион пропутешествовал во времени на 11 дней вперед: дата и время были синхронизированы с западным побережьем США.

Особенных выгод, кроме этнополитических, США от этой покупки на ту пору не приобрели. Но территория их, равно как сырьевой потенциал, выросли значительно. А Россия… В России до сих пор спорят, что это было – глупость, или мудрый экономически обоснованный шаг.

Если так призадуматься, то на чем только не делали люди свои состояния, - до курьезов дело доходило! Ведь главное, - разглядеть незанятый сектор рынка, да неудовлетворенный спрос. Тимофей Васильевич Дойников – санкт-петербургский 1-й гильдии купец, потомственный почетный гражданин и староста церкви Архистратига Михаила в Инженерном замке – был наследником династии, «поднявшейся» на детских игрушках. Как-то в это сперва даже не верится, но принадлежавший ему внушительный дом на Московском проспекте, 16 как бы подтверждает, что лошадки, солдатики и куклы – товар сверхвыгодный.

(c)???

Началось все, как это часто бывает, с безвыходной ситуации и просто беды. История умалчивает, чем торговал в Петербурге отпущенный помещиком «на откупа» крепостной крестьянин Михаил Дойников, но только прибыв в 1831 году в столицу, он попал в самый разгар эпидемии холеры, заразился и скоропостижно скончался, оставив по себе добрую память, немного денег, сколько-то долгов и вдову с тремя сыновьями. Можно, конечно, сколько угодно цитировать Некрасова и рассуждать о горящих избах и скачущих конях, но женщине, оказавшейся в такой ситуации, мягко говоря, не позавидуешь и сегодня, что уж там говорить о первой трети позапрошлого столетия.

Тем не менее, Василиса Артемьевна Дойникова из сложного положения вышла с честью. Правда, подхватить дело покойного супруга ей не удалось: былые торговые партнеры вести дела с бабой желанием не горели. Тогда вдова решительной рукой поменяла ассортимент товаров и принялась торговать, как говорится, чем полегче: лентами, резными гребнями, деревянными ложками, детскими игрушками. Товар, казалось бы, копеечный да бросовый, но зато весил немного, расходился быстро, а найти мастеров, которые за копейки занялись бы его изготовлением, было не сложно: зимы у нас длинные! В общем, как бы там ни было, а по прошествии менее чем двадцати лет после смерти мужа Василиса Дойникова была дамой весьма зажиточной, петербургской 3-й гильдии купчихой. Вместе с ней тем же бизнесом занимались и сыновья – Петр, Василий и Илларион.

После смерти матушки трое братьев разделили наследство и, заплатив гильдейский сбор, продолжили семейное дело, но конкурентами друг другу не стали, образовав настоящую торговую империю. У всех троих были собственные лавки, так что братья торговали порознь, и каждый ориентировался на свой социальный слой покупателей: вместе они подмяли под себя значительную часть этого сектора рынка.

На долю Василия Михайловича выпала торговля игрушками для «чистой» публики. Главный его магазин располагался в Гостином дворе, в секции 73 и поражал выбором товара – от фарфоровых кукол до игрушечной железной дороги, от оловянных солдатиков тончайшей работы до целых кукольных театров – райков с декорациями и марионетками. Статус требовал от него членства в 1-й гильдии и соответствующего поведения, так что торговец игрушками прославился как меценат и благотворитель, строитель церквей и покровитель сиротских приютов. Не удивительно, что ему было пожаловано звание почетного гражданина!

Это звание вместе с магазинами в Гостином и Апраксином дворе, на Никольском и Литовском рынке получил в наследство его старший сын Тимофей, оказавшийся настолько удачливым, что не только продолжил отцовское дело, но и расширил свою клиентуру аж до императорской фамилии. Именно у него покупала Мария Федоровна подарки для многочисленных внучек и внука – детей Николая II. И, похоже, что подарки детям нравились, потому что в скором времени вывески магазинов Тимофея Васильевича украсил титул «Поставщика ЕИВ Двора». А это – многое значило по тому времени. Свой статус имераторский кукольник поддерживал старательно: в справочнике «Весь Петербург» за 1912 год напротив его имени значится: «Известен как крупный филантроп и общественный деятель»

Примерно в этот самый период и затеял Дойников младший раз и навсегда решить собственный квартирный вопрос. Дело в том, что к тому времени у него с супругой его Александрой Аввакумовной было уже четверо сыновей, так что эта тема была весьма насущной. А тут как раз оказался выставлен на продажу роскошный дом на Московском шоссе, 16 – с большой барской квартирой и квартирами поменьше – под сдачу. Весь лицевой фасад выложен изразцами и цветным кирпичом, электрическое освещение подведено, во дворе – кладовые и ледник, все практически новое! А еще, что удобно, - до всех магазинов и складов Дойникова от этого дома было рукой подать. В пешей, как говорится, доступности все. В 1907 году многочисленное семейство купца-игрушечника в это свое жилище торжественно въехало и прожило там счастливо почти 10 лет, до самой смерти Василия Тимофеевича и до грянувшей вскоре после того революции. Кстати, худо ли, бедно ли, династия Дойниковых ее пережила, - потомки предприимчивой Василисы Артемьевны живут в городе на Неве и сегодня.

Ко многому был привычен телезритель времен перестройки из того, что сегодня вообще не воспринимается, как телевизионный формат - к многочасовому балету и фигурному катанию, к скрипичным концертам, хорам и операм, к передаче «Очевидное невероятное» и передаче «Международная панорама» с многомудрыми, но слегка косноязычными экспертами. А трансляцию первого Съезда народных депутатов граждане вообще смотрели как увлекательное ток-шоу. Но вот чего не ожидал никто, - так это «Сеансов здоровья врача-психотерапевта Анатолия Кашпировского» на центральном телевидении СССР. Первый из них состоялся 9 октября 1989 года.

(с)??

Всего таких часовых телепередач было шесть, выходили они в прайм-тайм по воскресеньям и пользовались невероятным успехом. Еще бы! Такого у нас точно еще не бывало. Это уже потом последовали Чумак, Лонго и прочие теле-целители, но Кашпировский был первым. По-хорошему, речь идет о невероятном по своему размаху эксперименте – опыте массового гипноза по телевизору. По факту, - о вершине телевизионного воздействия на массы. Сам Анатолий Михайлович, впрочем, использование гипноза отрицает. Но при этом подчеркивает, что «нужно было 30 передач просить, телевидение тогда соглашалось на все», потому что в этом случае он «стал бы лидером государственного масштаба».

Структурно выступления Кашпировского были построены очень просто, даже примитивно. Сперва – настроечная часть: зачитывались благодарственные письма и телеграммы, поднимались на сцену исцелившиеся в результате более раннего общения с психотерапевтом, демонстрировались доказательства действенности сеансов. И только потом начиналась вторая часть мероприятия, позиционировавшаяся как лечебная. Главная роль тут была, конечно, у самого Анатолия Михайловича, смотревшего прямо в камеру. Лишь изредка план менялся, чтобы продемонстрировать реакцию зала. А это, надо сказать, было зрелище, достойное внимания.

То, что происходило в зале, более всего напоминало не сеанс психотерапии, а «радение» сектантов: люди вскидывали вверх руки, мотали головами, дико смеялись, рыдали, а временами просто выпадали из кресел на пол. Говорят, что и по всей стране перед телеэкранами происходило примерно то же самое. А на фоне этого под тихую музыку звучал уверенный, ровный, с легким южным выговором и, порой, неправильными ударениями голос Анатолия Михайловича, призывавшего расслабиться, не напрягаться, настроиться на добро и принять «установку», которую дает психотерапевт. При этом Кашпировский подчеркивал, что лечебное воздействие будет оказано вне зависимости от того, верите вы в него, или не верите, хотите, или не хотите.

И, что характерно, результаты не заставляли себя ждать. Статистика говорит о более чем 10 миллионах случаев, когда после телевизионных сеансов наблюдалось в той или иной мере улучшение здоровья, облегчение страданий и так далее. Ни одному американскому проповеднику-целителю такая эффективность не снилась! Отзывы об этих результатах озвучивались на следующих сеансах: «прошла гипертония», «прекратился энурез», «исчез коллоидный шрам». Те, кто относился к происходящему скептически, парировали анекдотами: «Анатолий Михайлович, после вашего сеанса у меня исчезли трупные пятна, и рассосался шрам от вскрытия».

Шесть телесеансов осенью 1989 года сделали Кашпировского супер-звездой позднего СССР. Гастроли по Союзу, устроенные им сразу же после последнего из них, позволили психотерапевту стать одним из самых богатых людей того времени – официальным миллионером, а в 1993 году он был избран депутатом Госдумы. Кто его знает, может и правда, 30 сеансов сделали бы его национальным лидером? Но в любом случае, можно с уверенностью утверждать, что 9 октября 1989 он создал новый тренд, надолго покоривший население шестой части суши. Открыл ворота для Чумака, Лонго, Джуны и так далее. Вплоть до бабы Нюры. Кто стоял за этим экспериментом, и зачем его проводили, остается только догадываться. Известно лишь, что для прекращения теле-целительства потребовался целевой указ президента. И не меньше.
По своей роскоши и размаху дом на Английской набережной, 68, известный, как особняк Штиглица, может легко конкурировать с многими дворцами европейских столиц. Не даром в конце XIX века его с такой охотой приобрел и сделал своей резиденцией великий князь Павел Александрович. Строение, и правда, вполне достойное принца. Но тот, для кого его построили, принцем не был. Он и дворянином-то, по-хорошему, был только вторым в своем роду. Что, впрочем не умаляет древности его семьи, корни истории которой можно отыскать в Ветхом завете.

(с)??

Штиглицы были семейством весьма почтенным и почитаемым. Дед владельца особняка – Хирш Бернгард Штиглиц был придворным банкиром правителей княжества Вальдек, микроскопического немецкого государства – одного из множества обломков, на которые рассыпалась Германия в результате Тридцатилетней войны. Супруга – урожденная Эдель Маркус – подарила ему трех сыновей, старший из которых стал, как и отец, придворным финансистом, средний, как сейчас сказали бы, топ-менеджером отцовского банка, а младший, как это и полагается по сюжету хорошей немецкой сказки, отправился искать счастья в дальние страны. И, - опять-таки, как и полагается по всем законам жанра, - оказался самым счастливым и удачливым из всей своей родни.

За душой у Людвига Штиглица, которому в России практически сразу «приклеили» отчество «Иванович», не было практически ничего. Но зато была коммерческая жилка и склонность к рискованным предприятиям. Прибыв в Петербург на самом рубеже XVIII и ХIХ веков, он за короткое время осмотрелся, работая маклером – посредником в торговых сделках, понял, чего не хватает в городе на Неве, и открыл свой банк. Стартовые деньги для этого – сумму, эквивалентную 100 000 тогдашних рублей - пришлось взять в долг под солидный процент у родного дядюшки – банкира из Гамбурга. Дальше все пошло как по маслу: Людвиг Иванович вступил в 1-ю купеческую гильдию, перешел из иудаизма в лютеранство и стал солидным российским предпринимателем. В тридцать с небольшим он уже был обладателем огромного состояния, владельцем нескольких сахарных и свечных заводов, бумагопрядильной мануфактуры, хозяйств, где разводили овец-мериносов и много чего еще. А поскольку он не забывал при этом жертвовать немалые средства на благотворительность и на военные нужды государства, то была у него и Анна на шее, и Владимир, и жалованное потомственное дворянство – «за труды и усердие на пользу отечественной торговли и промышленности». Так что сын его – Александр Людвигович – был уже вполне себе законный барон.

Наследник банкирского дома «Штиглиц и компания» получил основательное образование в университете Дерпта и в 1840 году поступил на службу в Министерство финансов Российской Империи на должность члена Мануфактурного совета. Это кадровое приобретение оказалось одним из самых выгодных для экономики России. Молодой барон оказался настоящим мастером по выколачиванию зарубежных кредитов на выгоднейших для страны условиях. И даже ладно, что благодаря этому ему умению была построена Николаевская железная дорога. Но обеспечить значительные внешние займы в условиях Крымской войны, когда против России ополчилась практически вся Европа, - было сродни чуду. Даже если вкратце описывать его деятельность в последующие десятилетия, - в списке окажутся многочисленные российские железные дороги, построенные при его участии, суконные и льнопрядильные фабрики, основанные им в разных регионах страны, участие в деятельности крупнейших российских кредитно-финансовых учреждений и руководство главным банком Империи – Государственным, основанным в 1860-м. А любимым детищем Александра Людвиговича было «Центральное училище технического рисования для лиц обоего пола» - легендарная «Мухинка», или попросту «Муха». Академия Штиглица, как она называется сегодня.

Разумеется, у барона хватало средств на то, чтобы построить себе такой особняк, какой бы ему только захотелось. Поэтому нет ничего удивительного в том, что дом, возведенный на Английской набережной в 1862-м, оказался роскошнее иного дворца. Великолепные интерьеры, уникальная коллекция живописи, производили мощное впечатление на современников. А для Александра Людвиговича это был просто дом. Уютный и любимый. Поселившись здесь сразу же, как только завершилась отделка помещений, он жил в нем до самой смерти, более двадцати лет. И ему было хорошо.

Приемная дочь барона, продав в 1887 году особняк великому князю Павлу Александровичу, выручила за него 1 600 000 рублей золотом. Целое состояние.
«Со временем телевидение перевернет жизнь всего человечества. Ничего не будет: ни кино, ни театра, ни книг, ни газет, - одно сплошное телевидение», - говорил персонаж из старого советского кино. И это его «пророчество», конечно, смотрелось смешно. Но на старте, почти за полвека до выхода этого фильма, все это выглядело более чем серьезно. На телевидение, и правда, смотрели как на технологию будущего, коммуникационный инструмент, которому нет равных. Таким, собственно, оно и было долгие годы и десятилетия, до наступления эпохи, когда телевизор стали презрительно называть «ящиком» и ставить во главу угла Интернет. Поэтому 1 октября 1931 года, когда стартовало регулярное вещание советского телевидения, можно считать датой исторической. Как для всех представителей масс-медиа, так и для граждан нашей страны в целом.



Разумеется, до того влияния и повсеместного распространения, какими советское телевидение могло похвастаться, начиная с 1960-х, было еще далеко. В первую очередь потому, что телеприемников, которые тогда еще даже не назывались телевизорами, было очень мало. Но перспектива развития была видна отчетливо, так что Народный комиссариат почт и телеграфов (так тогда называлось сегодняшнее Министерство связи) всемерно содействовал развитию новой технологии. Так что регулярное вещание стало началом большой государственной программы по развитию нового типа СМИ.

Изначально программа вещания была невелика – всего полчаса в сутки, а время его весьма далеко от прайм-тайма – после полуночи. Да и студия работала всего одна – московская. Но с 1932 года к делу подключились две ленинградские радиостанции, так что передач стало больше. Принимать их можно было практически по всей европейской территории СССР. Качество, правда, было не так, чтобы очень высоким: развертка на 30 строк изображение давала средней паршивости. Хотя, учитывая размер телеэкрана 7 на 9 сантиметров это было не очень критично.

Надо сказать, что первые отечественные телевизоры «ТИ-1» и «Б-2» были далеки от совершенства. Даже если не говорить о размере экрана, стоит упомянуть о том, что, принимая изображение, звук они принимать не могли, так что к ним в комплект необходимо было приобретать специальный радиоприемник и настраивать его на волну студии. Стоил этот набор примерно одну среднюю зарплату рабочего, так что массовых продаж хитроумной телетехники не было. Да и производили их всего по 2-3 штуки в сутки. Поэтому умельцы ухитрялись собирать телевизоры своими руками, - из деталей, которые с определенными сложностями, но можно было купить самостоятельно.

Однако не прошло и десятилетия, как технология шагнула вперед: из оптико-механического - основанного на технологиях начала века, - телевидение стало электронным. Появилась возможность улучшить качество изображения и передачи. Был внедрен отечественный стандарт с разложением на 240 строк и принят к использованию американский – на 343 строки, почти «фулл эйч ди» по тому времени. Как следствие и телевизоры появились более совершенные - «17ТН-1», выпускавшийся в Ленинграде, на заводе «Радист» и «ВРК» производившийся в опытных мастерских Всесоюзного научно-исследовательского института телевидения. Да, был в СССР и такой НИИ!

Примерно в это же время телевидение вышло из-под крыла радиовещания в самостоятельную жизнь. Появились Ленинградский телецентр на улице Академика Павлова и Московский телецентр на Шаболовке, а к началу 1940-х был разработан государственный стандарт, утверждавший основные параметры телевизионного вещания: число строк 441, кадров в секунду – 25. Но тут началась Великая отечественная война, и всем стало совершенно определенно не до ТВ. Трансляция телепередач возобновилась только в конце 1945 года, и это была уже совсем другая история и абсолютно другая техника.

А 1 октября 1967 года центральное телевидение СССР начало трансляцию программ в цветном изображении. И, по-хорошему, на свет появилось то ТВ, какое мы знаем с детства.

Мои редакции

Пожалуй, пора запустить серию статей о редакциях, в которых мне довелось работать. В конце концов, через буквально копейки времени два червонца стукнет с момента, когда я впервые начал работать в СМИ. Что уж там, не планировал я изначально быть журналистом. Не моя в том вина. Потому как первоначально очень мне хотелось быть ученым и, - мало того, - популяризатором науки. Исторической, само собой разумеется. :-)) Так что это будет два червонца лет с момента коренного, так сказать, перехода, а не просто с момента смены профессии.
В общем, запущу я, пожалуй, серию очеркушек коротеньких, так или иначе посвященных моим редакциям. Чтобы никому не было обидно, - а обидно непременно будет, - и никому не было слишком уж тщеславно, - а будет и так, - все названия и фамилии с именами, будут изменены. Ну, а если кто кого узнает, - тот сам себе злобный Буратино. Как минимум, потому, что я специально все маскировал, и нехрен дешифровывать. :-)
В общем, поехали! :-))

Еще до всяких редакций

Надо сказать, что к осени 1999 года, когда я впервые переступил порог газетной редакции, я не был в отношении публикации печатных текстов, так сказать, совсем уж табула раса. Штука в том, что к тому времени ваш покорный слуга издавал забавный альманах под названием "Вестник всеобщей истории". В целом и общем этот самый альманах, а, точнее, сборник научных публикаций студентов и аспирантов, мы задумали с однокурсниками несколькими годами раньше. И, справедливости ради, нужно сказать, что изначально практическая реализация идеи этого сборника принадлежала не мне.

Моя прекрасная однокурсница Анна-Мария Термитова услышала на одной из студенческих наших посиделок мои сетования относительно того, что на русской кафедре СНО собственный сборник издает, а нам вот такой вот штуки здорово не хватает, и загорелась мыслью это дело реализовать. Ну, и взялась за дело. Будучи барышней энергичной и инициативной, - собрала наших однокурсников, стряхнула с них тексты и какое-то по моим нынешним представлениям ничтожное, а по тогдашним - приемлемое количество денег, отыскала юношу, который эти самые тексты сверстал в сборник (в ворде, ага, даже не в "пижамкере"!), и даже придумала сборнику обложку, нахально зафуздячив на нее шестнадцатиугольную звезду-печать, выдернутую из раздела "автокартинок" Ворда 2.0. :-) Получилось издание с неуклюжим названием "Вестник всеобщей истории". Ну, потому что кафедра у нас была "Всеобщей истории", ага. Запала ее хватило, правда, только на один выпуск, но начало было положено.


1997 год. Собственно, в кадре пятеро из шестерых - авторы "Вестника всеобщей истории". Какая-то очередная вечерина у нас с Аленушкой дома.

Никогда не забуду, как я поехал, заботливо прижимая к груди дискетку 3,5 дюйма с версткой сборника (прикиньте, на ту пору верстка сборника в почти 120 страниц с картинками влезала на дискету!) в университетскую типографию в Петергофе. Вашу машу! Я никогда ничего подобного не делал, ничего не печатал, компУктерными программами не пользовался, так что на момент весны 1995-го все эти дела были для меня чем-то сродни магии. Черной, само собой разумеется. В общем, приехал я в эту самую типографию, отдал дискетку очень важному лысому дядьке и спросил, не будет ли оный дядька так любезен указать тираж нашего сборника в 999 экземпляров при том, что заказывали мы печать всего лишь сотни. Лысый дядька покивал головой, запихнул дискету в дисковод и... Она отказалась читаться. Ну, точнее, выдала вместо макета верстки крякозябры какие-то. Дальше мне прочли лекцию о том, как нельзя настолько пофигистично относиться к носителям информации, которые готовы перемагнититься даже от кошачьего чиха, и о том, что вот это вот явно и произошло. Это теперь я понимаю, что в типографии на компах стоял голимый Ворд 1.0, так что наш макет тупо не читался. А тогда я уехал домой посрамленный. Поверив, конечно.

Ну, что делать? Приехал снова через несколько дней с макетом, сохраненным в нескольких версиях. На трех дискетах, одна из которых была завернута в фольгу. Так что сборник в итоге напечатали. Указав, однако, тираж не 999, а 100 экземпляров. Попытался ваш покорный слуга возбухнуть, что, де, просил же, - и получил в ответ адовую истерику на тему того, что "вы хотите украсть денег, обмануть кого-то, но я вам не пособник!!!" В исполнении здорового лысого дядьки это выглядело эпично. )) Пришлось согласиться, благо он все уже напечатал. Я понимаю, что о моей просьбе он просто забыл. Но никогда прежде и после я не видел такого могучего отыгрыша с пусканием пены изо рта и попытками немедленно позвонить в ОБХСС, которого на ту пору уже не существовало. В общем, браво тебе, лысый дядька, живи с миром.

Это было начало. Моментального продолжения не последовало, так как никто из нас не был готов тратить на него время, да и бабки тоже. Но в 1997 году я поступил на аспирантуру и осознал, что мне предстоит искать сколько-нито журналов для публикации научных работ в числе, необходимом для защиты. Хм... И что же, им всем платить бабки? ) За каждую публикацию? А у меня уже на ту пору было вполне сложившееся убеждение, что за публикацию моих текстов должны платить мне, а не я. :-)
А время было прекрасное, когда требований к изданиям научных публикаций не было практически никаких, - был бы ISBN и ББК. Ваш покорный слуга быстренько сговорился с завкафом, товарищем э... Портянковым, которому студенческо-аспирантская активность на кафедре была нужна для отчетности позарез, и с товарищем полковником Втораком из Технополического университета, который заведовал тамошней типографией, да начал издавать "Вестник всеобщей истории", ничтоже сумняшеся заявляя, что издание существует уже с 1995-го. Ни слова же лжи, не правда ли? А зато авторитет какой-то есть. Тем паче, что все под эгидой кафедры, даром, что без ее участия вовсе.

Справедливости ради, не было в том никакого обмана, потому как сборник выходил, публикации авторам засчитывались, Вторак получал свои бабки за печать, барышня Таня, которая мне верстала сборник, - тоже (причем, как я сейчас уже понимаю, по тройной примерно ставке, исходя из среднегородских цен, что не мешало ей, впрочем, бухтеть о том, как сложной ей все это делать), а Портянков исправно отчитывался о студенческой работе на кафедре, формально числясь научным редактором "Вестника", а по делу - ни разу не прочитав его от корки до корки. Так что все были при делах, статьи, - не могу не подчеркнуть, - публиковались очень приличные, так как совсем уж кастанедовщину и фоменковщину я отсеивал на входе, деньги авторов тратились четко на издание (ни рубля ваш покорный слуга с этого дела не срубил), и все получали свой "интерес" в виде научных публикаций. Сколько там защит получилось на этих публикациях основанных, - ух! :-))

В 2000-м я диссер свой защитил, еще полгодика поиздавал сборник по инерции, а потом передал бразды правления другому аспиранту - Балдислову Недорослеву, который "Вестник" успешно похоронил в кратчайшие сроки, тупо не сумев организовать работу.
В общем, это и было моим первым изданием. Не СМИ, разумеется, но вполне себе периодическим и солидным. Даром, что тираж (не указанный, а реальный) никогда не поднимался выше 1000 экземпляров в хороший период. )))))

Ну, а в 2001-м ваш покорный слуга свалил нафиг из вуза, провожаемый словами Портянкова о том, что де, предателей обратно на этой кафедре не берут. Очень ему нравилось, что я на кафедре работал по договору подряда, на гонорарах одних без оклада, да еще сборник издавал, и много чего еще по мелочи делал. А когда взял, да и свалил, мерзавец, - то как же меня было предателем не назвать?! ;-) Ну, справедливости ради, терпеть работу за копейки совсем уже сил не было. Между тем, сколько я ни просил меня в штат взять, Портянков надувал щеки и рассказывал, как я этого еще не заработал, потому что только лучшие могу стать сотрудниками кафедры и так далее. :-))) С моим уходом пришлось ему другого дурака искать, а это сложно было уже в ту пору, - более молодые кадры все были намного меркантильнее, чем ваш покорный слуга. :-))) С той поры я там и не появлялся, потому как считался персоной нон грата. А ушел я, собственно, в СМИ. Так что следующей главой будет рассказ про редакцию газеты эмммм.... Ну, скажем, "Новости". ))
Вне сомнения, дом 4 по улице Куйбышева, ранее носившей название Большая Дворянская, - одно из самых заметных зданий ближайших окрестностей. Этакое баронское поместье с квадратной воротной башней, витражами, коваными рыцарскими щитами и лавровыми венками. Настоящая мечта германского «фона», воплощенная в стиле модерн. Что, впрочем, не удивительно, так как владельцем особняка был Вильгельм Брант – российский купец с немецкими корнями, один из самых влиятельных представителей торгового сословия Петербурга.

(с)???

Приставки «фон», равно как и полагающегося к ней баронского титула у Вильгельма Бранта, разумеется, не было: прадедущка его был портовым маклером в Гамбурге – посредником, подыскивавшим подходящие корабли для тех или иных грузов, или, напротив, - фрахты для кораблей. Разумеется, старший сын маклера стал наследником его бизнеса, а вот младшему пришлось самому искать себе счастья. В 1802 году он приехал в Архангельск, чтобы стать портовым маклером в тамошнем порту. Однако оказалось, что в российских условиях деятельность эта отнюдь не так прибыльна. Осмотревшись, молодой немец принял решение заняться торговлей лесом. Для начала, разумеется, в роли посредника, потому что стартового капитала у него почитай что не было. Но дела пошли хорошо, и вскоре Брант младший стал не только купцом, но и владельцем нескольких лесопилок, потому что понимал, что доска и брус стоят дороже «кругляка».

Сын его – Эммануил отцовское предприятие расширил. К 1860 году семейные лесопилки превратились в настоящие заводы, выпускавшие практически весь ассортимент пиломатериалов, востребованный на рынке того времени, да еще вдобавок и поташ – щелок, на приготовление которого шла зола от сжигания отходов производства. А торговля расширилась необыкновенно: теперь Бранты торговали еще и зерном, пенькой, воском, салом. Головная контора фирмы базировалась в Петербурге, а отделения – во всех значимых портовых городах России.
В общем, наследство Вильгельм Брант, или, как его, - представителя уже второго поколения семьи, родившегося в России, называли иначе – Василий Эммануилович, получил богатое. Компании «Э.Г. Брант и компаньоны» принадлежали лесопильный завод на Охте и пристани со складами на Неве, предприятия на Вытегре, под Череповцом и в Кондопоге, Кривоезерский завод в Юрьевце. А поскольку наследником Василий Брант был рачительным, он изо всех сил старался диверсифицировать семейный бизнес. Так в портфеле фирмы появился контрольный пакет акций пивоваренного завода «Бавария» и ценные бумаги сразу нескольких российских железных дорог, а в личной собственности ее владельца – несколько виноградников во Франции и доли в паре крупных европейских пароходств.

Но вот чего Василию Эммануиловичу хотелось по-настоящему и всерьез, так это – сказки. Видимо, и правда, есть в немецком менталитете что-то такое, что, по меткому выражению Германа Раушнинга «каждый немец стоит одной ногой в Атлантиде». Сын купца и правнук портового маклера мечтал о семейной легенде. О том, как он оставит детям не только торговую империю, охватившую всю страну, но и фамильный замок, а то еще и дворянский титул. И мечта эта была вполне осуществимой. К началу ХХ века он уже был потомственным почетным гражданином, а, учитывая, сколько Бранты жертвовали на благотворительность и ассигновали на нужды государственные, до пожалования им дворянства оставался действительно один шаг. Замок же предстояло построить самому.

В 1909 году Василий Эмманулович этим занялся всерьез. Нанял одного из самых модных архитекторов того времени – Роберта Фридриха Мельцера, разумеется, тоже немца, и вкратце описал ему свое видение семейного гнезда. Мельцер впечатлился задачей, привлек к делу лучших декораторов и художников (над рисунками витражей, скажем, работал Петров-Водкин) и всего за год построил особняк, которому искренне завидовала вся немецкая община: небольшой замок, оборудованный по последнему слову техники – с горячим водоснабжением, паровым отоплением, электричеством и даже лифтом. А на заднем дворе располагались гараж, каретный сарай, конюшня, коровник, птичник, прачечная и так далее. В общем, получилось полностью самодостаточное поместье.

Прожить в нем семейству Брантов довелось недолго. Василий Эммануилович славился умением очень трезво оценивать обстановку и давать правильные прогнозы, что в отношении бизнеса, что в сфере политики. Поэтому летом 1917 года он со всеми домочадцами выехал в Париж, а до лета 1918-го успел вполне выгодно пораспродать большинство своей российской собственности. И жил, как говорят, еще очень долго и счастливо.

Дворец одесского грека

Особняк на Конногвардейском бульваре, 7 с широкими арочными окнами, с причудливой решеткой ограды и каменными бюстами мавров, принято называть дворцом Кочубея. Что, в общем-то, и правильно, потому что выстроен он был именно по его заказу. Но связано с ним и другое имя – первой гильдии купца Федора Родоконаки. И, справедливости ради, нужно отметить, что большую часть времени «дом с маврами» принадлежал не князю Михаилу Кочубею, а именно купцу и его потомкам.



По-настоящему, разумеется, купца звали не Федором, а Теодоросом, потому что был он греком, причем из очень старой и почтенной семьи с острова Хиос, начало истории которой теряется аж в XII веке. Правда, несмотря на древность рода и большой авторитет на родном острове, богачами Родоконакисы не были и жили весьма скромно. Тем более интересен тот факт, что когда Теодорос прибыл в Россию в 1819 году, с собой у него было 150 000 пиастров, то есть более 50 000 рублей по тогдашнему курсу. Сумма не то, чтобы астрономическая, но весьма и весьма солидная. Достаточная для того, чтобы числиться купцом 1-й гильдии. И уж, во всяком случае, невероятная для юноши 22 лет от роду из небогатой греческой семьи. Так что есть подозрение, что стартовый капитал был добыт банальным пиратством, благо в ту пору дело шло к освободительному восстанию в Греции, так что ограбить пару-другую турецких судов считалось делом не только не зазорным, но и, напротив, правильным. К слову сказать, примерно в это же время два его родных брата тоже стали купцами: один - в Ливорно, а другой – в Константинополе. И располагали они при этом примерно такими же суммами, как Теодорос. А полмиллиона пиастров на троих – это уже действительно много.

Как бы там ни было, Теодорос прибыл в Одессу, запросил российского гражданства, уплатил гильдейский взнос и стал российским купцом – молодым, но весьма почтенным. Зваться же он стал на русский манер Федором Родоконаки. Торговать молодой грек предпочитал российским зерном, поставляя его в Европу. За десять лет возглавляемая им фирма вышла на среднегодовой оборот в 4 200 000 рублей, превратившись в солидный холдинг с отделениями в Таганроге, Ростове, Евпатории и Петербурге. Чтобы обеспечить четкость поставок и не зависеть от транспортных компаний, Родоконаки основал собственное пароходство, купив для начала одно паровое судно, потом – без малого десяток, а дальше – начав покупать и строить один пароход за другим. К 1870 году их было уже полсотни. А чтобы обеспечить безопасность судов и грузов, купец заодно основал собственную страховую компанию.

Растущие прибыли требовали расширения вложений. Черноморская торговля к середине XIX века перестала быть такой выгодной, как раньше, - ее в значительной мере подорвала Крымская война. А потому в активах Родоконаки появились Одесский вино-водочный завод и джутовая фабрика, значительные доли в акциях металлических заводов и даже Ленских золотых приисков. Но главное, - был основан банкирский дом. И вот тут-то для греческого купца настала пора перебраться в столицу. Петербургское отделение его кредитно-финансовой компании участвовало в учреждении самых крупных российских банков – «Азовско-Донского», «Санкт-Петербургского международного коммерческого», «Русского для внешней торговли». Человеку, принимавшему настолько активное участие в экономической жизни России, было не к лицу снимать жилье, пусть и роскошное. Так что Федор Родоконаки купил в 1867-м у князя Кочубея его дворец на Конногвардейском. И зажил в нем счастливо, управляя своей обширной бизнес-империей. Скончался он в 1882 году, окруженный членами семьи.

Дочери купца – Ифигения, Ариана и Мария – вышли замуж за деловых людей греческого происхождения, еще более усилив влияние и деловые связи отца. А сын Периклис вопреки отцовской воле женился на польской дворянке Барчевской, принеся этим браком роду Родоконаки потомственное дворянское достоинство.

Стремясь вести жизнь, как ему казалось, достойную дворянина, он чуть больше, чем за 15 лет ухитрился растранжирить все отцовское состояние, так что в 1901 году торговый дом Родоконаки, спасаясь от неминуемого банкротства, пришлось закрыть. И «дом с маврами» остался едва ли не последним свидетельством его былого величия.

Любая реформа стоит серьезных денег. Даже если касается она не экономики, а орфографии. Чтобы осознать, так сказать, масштабы разрушения, довольно представить себе, сколько стоит перевыпуск всех школьных и вузовских учебников на одной шестой части суши в соответствии с новыми правилами правописания. Пожалуй, самая масштабная реформа такого плана была запланирована на середину 1960-х, и только внезапная отставка Никиты Хрущева с постов Предсовмина и Первого секретаря ЦК КПСС, не позволила ее реализовать на практике. А о том, во что она должна была вылиться можно судить по «Предложениям об усовершенствовании русского языка», которые были опубликованы на страницах «Известий» 24 сентября 1964 года.



Надо сказать, что опыт реформирования русского языка к этому времени был уже накоплен богатый. Сперва, - сразу после революции, - выбросили из обихода буквы ять, и десятиричную и фиту, поменяли правила окончаний в винительном и родительном падежах, отказались от твердого знака на конце слов, оканчивавшихся на согласную, - и еще поменяли всякого по мелочи. Потом, в сороковых – ввели в обиход букву «ё». В середине пятидесятых – добавили еще немного изменений, поменяв правописание некоторых слов, так что правильным стало не «итти», а «идти», не к «чорту», а к «чёрту», не «танцовать», а «танцевать» и так далее. А поскольку все эти перемены были приняты без возражений, запланировали реформу уже глобальную.

Если не вдаваться в подробности, то она должна была упростить правописание до предела, превратив русский язык в нечто, более всего напоминающее «олбанскей езык», который вряд ли забыли пользователи социальных сетей, «падонкаффскую» лексику сетевых троллей, или – если кто-то еще помнит Фидо и ранний интернет, - воляпюк «кащенитов». Иными словами, привести все правила к виду «как слышится, так и пишется». Основание для этого называлась необходимость упрощения учебы для школьников, сокращение усилий, направленных на обеспечение всеобщей грамотности, устранения «отдельных недостатков», затрудняющих изучение русского языка.

Впрочем, в традиционных советских кухонных разговорах высказывалась версия, что главная причина реформы – стремление главы государства привести русский язык к его собственному уровню грамотности. В самом деле, Хрущев, в отличие от Сталина, не мог даже в шутку называть себя «корифеем всех наук». Из образования у лидера партии была за плечами только церковно-приходская школа, да и та, как говорят, оконченная без особых успехов. Шутки шутками, но реформу Никита Сергеевич, и правда, поддерживал, причем с таким жаром, как будто был заинтересован в ней лично.

Началось все с, как сейчас сказали бы, теории заговора. С заявления известнейшего советского филолога Александра Ефимова о том, что правила русского языка усложнены искусственно, чтобы простому народу было сложнее обучаться грамоте. Как следствие, их нужно упростить до предела. Академия педагогических наук это начинание поддержала, опубликовав информацию о том, что каждый шестой школьник СССР не в состоянии освоить учебную программу по русскому. Учитывая, что в расчет принимались среднеазиатские и кавказские республики, - это, в принципе, было не удивительно. И понеслось! Срочно созданной в 1963-м «Государственной орфографической комиссии» было поручено коренным образом перелопатить русский язык. И в сентябре 1964-го ее предложения были представлены публике.

Среди самых ярких предложений можно назвать полный отказ от твердого знака, отмену исключений, в результате которой, скажем, пресловутые «стеклянный-оловянный-деревянный» писались бы через одну «н», а «жюри», «парашют» и «брошюра» - через «у», ликвидацию мягкого знака после шипящих, что должно было бы вызвать к жизни «доч», «мыш» и «дрож». По новым правилам должны были писаться на новый манер слова «заец», «паенька», «достоенство» и другие, после «ц» всегда следовало писать «и», будь то «огурци» или «тимуровци», а благодаря сокращению числа суффиксов, «ленинский завет» неминуемо превращался в «ленинскей». Иными словами, типичные ошибки полуграмотного человека возводились в правило. Интересно при этом, что среди членов «Орфографической комиссии» были русисты Розенталь и Ожегов, поэт Чуковский и писатель Алексей Лидин.

Разумеется, у планируемой реформы были противники. И им даже предоставили возможность высказаться в прессе, что выглядело проявлением невероятной по тем временам демократичности. Но всем было понятно, что в том или ином виде изменения будут претворены в жизнь.

Однако 14 октября 1964 года в результате внутрипартийного заговора Никита Сергеевич был тихо отправлен на пенсию. А языковая реформа, как и многие другие его начинания, не менее тихо сдана в утиль. И учебники перепечатывать не стали.
Обычно, вспоминая дату 17 сентября 1922 года, говорят о том, что в этот день в СССР состоялся первый радио-концерт с участием ведущих советских певцов и артистов. Концерт, разумеется, был, и участие в нем принимали лучшие исполнители страны. Но на самом деле значение этой даты гораздо глобальнее. В этот день началась целая эпоха. Эпоха централизованного радиовещания на одной шестой части суши. Был опробован и запущен в действие самый мощный информационно-пропагандистский инструмент доинтернетовской эры.



Сложно представить себе, что менее века назад мы обходились без радио. Не переключали каналы, пытаясь найти музыку по душе, не морщились досадливо при звуках рекламы. Да и радиоприемников на всю страну было раз, два и обчелся, потому что само понятие радио-эфира толком не сложилось: что там принимать, если вещания нет?! Разве что искровые сигналы азбуки Морзе? Радиосвязь была делом глубоко утилитарным, только-только вышедшим за пределы понятия «беспроводного телеграфа». И событие, о котором мы говорим, имело значение не локальное, а мировое. Особенно, учитывая, что молодое советское государство буквально только что вынырнуло из кровавой круговерти Гражданской войны. До концертов ли?! И вдруг весь мир услышал ставшее впоследствии легендарным – «Слушайте! Говорит Москва!». Это был момент без сомнения мощный.



Портило расклад только то, что эффективность нового информационного инструмента ограничивалась количеством радиоприемников. Все-таки для своего времени это была техника весьма продвинутая. Для того, чтобы ускорить радиофикацию всей страны, понадобилось специальное постановление правительства, вышедшее в свет летом 1924-го – «О частных приемных радиостанциях». Этим законодательным актом гражданам страны позволялось создавать «приемные радиостанции». Для этого нужно было получить разрешение Народного комиссариата почт и телеграфов и зарегистрировать аппаратуру, потому что с ее владельцев взималась «ежегодная абонементная плата по таксам, утвержденным Советом Народных Комиссаров Союза ССР». Правда, положение такое сохранялось недолго. Буквально в течение десятилетия изучение радио-дела стало распространеннейшим занятием среди советской молодежи, а число самодельных радиоприемников собранных буквально «на коленке» зашкалило за все мыслимые пределы. Была в этом определенная романтика!

Государство, конечно, пыталось накладывать ограничения на радио-эфир так же, как сейчас пытается ограничивать доступ к ресурсам интернета. Постановление Совнаркома однозначно утверждало, что принимать можно исключительно «материал, передаваемый отправительными радиостанциями специально для частных приемных радиостанций в порядке широковещания: специальную широковещательную информацию, речи, доклады, концерты, учебную программу знаками Морзе, метеорологические бюллетени и сигналы». А иностранные радиостанции и служебные радио-переговоры слушать и распространять воспрещалось. Отследить это всерьез было, конечно, невозможно, но время было суровое, так что, как говорится, дешевле было послушаться.



Впрочем, эту проблему довольно скоро решили, наладив выпуск доступных радио-приемников, физически неспособных принимать ничего лишнего. И было этих приемников столько, что передачи московского радио слушали по всей стране – от Петербурга до Владивостока. Благо вскоре они стали регулярными: через два года после ставшего легендарным радио-концерта радиовещание стало производиться строго по расписанию, а программа радио-передач на неделю стала публиковаться в газетах. Правда, не было в этих передачах ни привычного нам сегодня элемента шоу, ни трепа ведущих, - напротив, все было очень серьезно, взвешенно и временами назидательно. Обучающий, информирующий и пропагандистский потенциал нового средства массовой информации использовался на полную катушку. Современному радиослушателю эти передачи показались бы, пожалуй, невыносимо скучными.
Зато навязчивой рекламы по радио не было вовсе.

Есть в биографии Ивана Сергеевича Соколова – владельца ресторана «Вена», располагавшегося на углу Большой Морской и Гороховой улиц, - что-то голливудское. В самом деле, все элементы в наличии: и сложный путь от младшего официанта до ресторатора, и приобретенная в кратчайшие сроки популярность, даже более того, - слава, и, в конце концов, гибель в горниле мирового катаклизма. Не биография, а сценарий для фильма, или даже сериала!

(с)???

Справедливости ради нужно сказать, что трудовую биографию свою Иван Соколов начал с позиции младшего подавальщика не от бедности, а потому, что так было принято в его семье. Род Соколовых, происходивший из Ярославской губернии, славился своими поварами и трактирщиками, содержателями гостиниц и кабаков. Это была, можно сказать, семейная специализация на сфере услуг. И поэтому юноша должен был освоить фамильное ремесло с азов, с самого начала. История не сохранила для нас список заведений, в которых Ивану Соколову довелось сделать карьеру. Впервые он появляется перед глазами петербургской публики в самом начале ХХ века уже вполне зрелым мужчиной, а имя его упоминается в связи со странной покупкой. Старший официант «Ресторана Лернера» Соколов на паях с компаньоном и коллегой, работавшим там же – Михаилом Феоктистовичем Уткиным – сперва взял в аренду, а потом и приобрел тот самый ресторан, в котором работал. При том, что это было одно из самых одиозных ресторанных помещений северной столицы.



Сам факт этой покупки заставлял сомневаться в здравомыслии молодого ярославца: за последние сто лет ни одно заведение на углу Гороховой и Большой Морской не было успешным. Владельцы кабаков, трактиров, ресторанов, открывавшихся на этом «заколдованном» место неминуемо разорялись, а то и вовсе оказывались в тюрьме, когда обнаруживалось, что под их крышей нашел себе место притон шулеров и фальшивомонетчиков. Злосчастный угловой дом даже пару раз перестраивали, но ситуация от этого не менялась. Что там говорить, если только за период с 1897 по 1903 годы владельцы ресторана, расположенного в бельэтаже этого здания, сменились восемь раз! Нет, Соколов младший по мнению петербургского общества совершенно определенно был безумцем!

Но прошло совсем немного времени, и оказалось, что новый ресторан, открывшийся на «несчастливом» месте процветает! Мало того, он стал центром притяжения для всей петербургской богемы, местом, куда неизменно заглядывали журналисты в поисках свежей сплетни из жизни писателей, художников и актеров, куда горожане заходили в надежде увидеть своих кумиров – поэтов и прозаиков, не менее популярных в то время, чем нынешние музыканты и видео-блогеры. Светская публика подтянулась вслед за богемой и обнаружила изысканную кухню, прекрасный выбор вин и отличный интерьер. Как тут было не остаться?

«Замануха» для богемной публики была проста: популярным литераторам был обещан бесплатный обед и рюмка водки. Публика замерла в ожидании неминуемого банкротства ресторатора, но все обернулось иначе. Обед был добротным, но не изысканным, так что литераторы неизбежно заказывали еще пару блюд, а уж одной рюмкой водки мало кто ограничивался. Так что писатели и поэты оставляли в кассе ресторана не меньше, а то и больше денег, чем обычные гости. А еще «добычей» Ивана Соколова становились автографы, шутливые эпиграммы и даже целые оды, адресованные ему лично. Подобные артефакты немедленно заключались в рамку и вывешивались на стене заведения. В одном из таких стихотворений Александр Куприн титуловал владельца «Вены» «губителем птичьих душ» и «убийцей многих мяс». А кроме него подобные творения на салфетке оставляли Аполлон Майков и Аркадий Аверченко, Мамин-Сибиряк и Алексей Толстой, - полного перечня имен хватит на несколько страниц. В общем, атмосфера была глубоко дружеской и почти домашней. При этом в ресторане не устраивались развлекательные шоу, как в «Палкине». Шоу была сама «Вена» с ее гостями.



За следующие 11 лет Иван Соколов сумел выкупить долю у Михаила Уткина и так развить свой бизнес, что ресторан, открытый на прежде «гиблом» месте оказался сверх-прибыльным. Первая мировая его, конечно, несколько подкосила, заставив, в частности, внести корректировки в меню: знаменитые котлеты по-венски, рецепт которых приписывают самому Ивану Сергеевичу, периодически готовились не из куриной грудки, а из мяса попроше. Но, тем не менее, к октябрю 1917 года «Вена» подошла, будучи заведением процветающим. Что, судя по всему, и погубило ресторатора. Чем уж он там провинился перед советской властью, - неведомо, но в 1918 году он был расстрелян, как враг революции. Аналогичным образом сложилась судьба и других представителей петербургской ветки рода Соколовых.
Вместе с ними канул в небытие целый пласт ресторанной культуры северной столицы.

Электрическая тяга

Начать рассказ об этой исторической дате можно в силе зюскиндовского «Парфюмера»: Петербург вонял. За без малого 200 лет своей жизни город на Неве вырос, стал столицей не только политической, но и промышленной, одним из самых крупных городов России. И, как следствие, столкнулся с одной из главных проблем развивающихся мегаполисов – транспортной. А транспорт был исключительно гужевым, - как грузовой, так и пассажирский. С натуральным, но дурно пахнущим выхлопом.

Конечно, регулярная уборка улиц отчасти решала проблему, так что город не был завален лошадиным навозом, но даже в городском воздухе содержание его было значительно выше нормы, если бы, конечно, кто-нибудь додумался ввести для этого вещества ПДК. Это отразилось даже на петербургской архитектуре: самые элитные квартиры в конце XIX века располагались на 3 этажах, там, куда уличная пыль не долетала, а не на первом, как раньше. То, что долго так продолжаться не может, понимали все. Но выхода из положения не видели: проекты замены гужевого транспорта паровым так и остались чистой воды фантастикой. По счастью, век пара постепенно сменялся веком электричества.



Петербургский инженер Федор Пироцкий был в дружеских отношениях с Павлом Яблочковым, изобретателем знаменитой электрической «свечи» - революционного для своего времени источника искусственного света. И то, с каким восторгом Яблочков относился к возможностям, открывающимся перед человечеством с использованием электричества, впечатляло его, давало повод для размышлений. «Если цивилизация будет развиваться по теперешнему пути, в городах невозможно будет жить, - писал он. - Посмотрите, телег и карет нужно все больше и больше. За лошадьми и сейчас не успевают убирать. С мостовыми проблема — даже гранитное покрытие истирается подковами и железными ободьями. К этой мрачной картине могу ещё добавить темноту. Полагаю, спасение в электричестве, точнее, в электрической тяге».

Все лето 1880 года Федор Пироцкий потратил на создание прототипа нового транспорта. На территории Рождественского вагонного парка, обслуживавшего линии городской конки, он построил электростанцию, переоборудовал под новые требования 85 метров рельсового пути и на основе стандартного вагона конки создал первый в России трамвай. Новинка двигалась со скоростью бегущей рысью лошади – 10-12 километров в час, то есть по тем временам достаточно быстро. Первое ее испытание произошло 3 сентября 1880 года. Столичные газеты, падкие до сенсаций, сообщили горожанам, что «в Санкт-Петербурге на Песках, на углу Болотной улицы и Дегтярного переулка первый раз в России двинут вагон электрической силою, идущей по рельсам, по которым катятся колеса вагона...»



Очевидцы этого события, а было их немало, смотрели на происходящее, широко раскрыв от удивления глаза: обычный синий двухэтажный вагон конки с номером 114 двигался по рельсам без лошадей, поворачивал на кольце и возвращался обратно. Зрелище, к которому мы относимся как совершенно обыденному и повседневному, было для петербуржцев настоящим чудом. Чтобы доставить публике удовольствие, Пироцкий повторил «фокус» несколько раз, вызывая неизменный восторг собравшихся. Да что там говорить, изобретатель и сам был в восторге!

Но до начала трамвайного движения в Санкт-Петербурге было еще далеко. Владельцы «конно-железных дорог» изо всех сил препятствовали внедрению изобретения в жизнь, доказывая его опасность, ненужность и бесполезность. Что и не удивительно: транспорт на электрической тяге напрямую угрожал благополучию их бизнеса. Только через 12 лет петербургский трамвай из технического курьеза превратился в полноценный вид городского транспорта, совершенно закономерно вытеснив конку из жизни столицы.

Как ни печально, первым в мире трамвай Пироцкого не стал. Идея транспорта на «электрической тяге» пришла в голову нескольким людям одновременно, и над созданием городского трамвая параллельно друг с другом, и абсолютно ничего не зная о работе конкурента, трудились многие. Первым свое изобретение продемонстрировал и запатентовал Вернер фон Сименс. В 1891 году трамваи его конструкции вышли на улицы Берлина.

Сегодня, глядя на дряхлый деревянный домишко на 12 линии Васильевского острова, 41, и не представишь себе, что это – обломки былой роскоши, все, что осталось от фамильного особняка братьев Бремме и их фабрики – самого ароматного предприятия северной столицы. А, между тем, были времена, когда фасад этого здания украшали пышные керамические панно, за ним шумел фруктовый сад, а на расположенном буквально впритык производстве выпускали душистые масла и ароматические эссенции.



Вся эта история началась в 20-х годах XIX века, когда уроженец Германии и гражданин Швейцарии Эдурад Георг Христиан Бремме, закончив университет в Дерпте, приехал, гордясь своим новеньким дипломом архитектора, в северную столицу России. Почему именно сюда? Потому что на родине молодой архитектор без опыта никому особенно нужен не был, а столица Российской империи росла и расширялась так быстро, что здесь были рады любому специалисту. К тому же в Санкт-Петербурге уже доброе десятилетие жил и работал старший брат Эдуарда – Фридрих, в чьем доме он и поселился. И, похоже, дела у братьев шли неплохо: за несколько лет они настроили в городе добрый десяток особняков. Правда, в основном - деревянных, так что до наших дней ни один из них не дожил. Бремме младший, которого в России стали именовать Эдуардом Христиановичем, обжился в городе на Неве, начал свободно говорить по-русски, приобрел небольшой капиталец и даже женился. Причем не на ком-нибудь, а на дочке знаменитого аптекаря Пеля – Вильгельмине Марии.

А потом архитектор превратился в инженера. Вовремя уловил веяния эпохи и открыл компанию по производству железнодорожных вагонов. Причем мудро сделал это не в столице, а в Москве: там и земля была дешевле, и рабочая сила. Правда, супругам Бремме пришлось надолго покинуть Петербург, чтобы Эдуард Христианович мог лично контролировать производственные процессы. Там, в Москве и родились у них сыновья – Эдуард, Роберт и Вильгельм. Но вот сделать вагоностроительный завод семейным предприятием у Бремме не получилось: большой государственный контракт, под который как раз и создавали фирму, закончился, а мелкие не спасали ситуацию. Пришлось этот бизнес свернуть. Чета Бремме осмотрелась, отметила, что у тестя – Василия Пеля – дела идут куда как стабильно, и отправила всех троих наследников учиться химии. В Германию, в Геттингенский университет. Старший и младший братья окончили обучение, защитив диссертации, средний же решил, что будет более успешен, занявшись торговлей. А потом все трое вернулись в Россию, в Петербург.

Вот тут и началась история самого ароматного петербургского предприятия. На далеко не полностью застроенном в ту пору Васильевском острове, бывшем, по сути, респектабельной, но все же окраиной, братья приобрели дом с мезонином, наняли модного архитектора Николая Гребенку, чтобы перестроить и обновить его, а на прилегающем участке земли, доставшемся им вместе с домом, возвели корпуса небывалого для Петербурга производства – фабрики эфирных масел, эссенций и красок «Братья Бремме».

Дом получился невероятно уютным: прочный сруб из лиственничных бревен, обшитый тесаной еловой доской, печное отопление на голландский манер, большие окна, а внутри – типичное бюргерское жилище, как в Любеке, или Гамбурге. На фасаде между окнами красовались керамические панно с растительным орнаментом, защищавшие доски обшивки от непогоды, а над окнами мезонина топорщили крылья резные деревянные грифоны, держащие в лапах овальный медальон с изображением целого гербария ароматных трав. Три брата довольно долго жили там вместе, пока средний и младший не подыскали себе отдельные квартиры поблизости. Но и после этого они часто собирались под этой крышей, обсуждая деловые вопросы: директором фабрики был, конечно, Эдуард, но производственными вопросами занимался Вильгельм, а закупками сырья и сбытом продукции – Роберт.



Фабрика оказалась предприятием очень успешным, не говоря уже о том, что подобной ей в России не было. Среди ее продукции были эфирные масла, охотно закупавшиеся российскими парфюмерами и аптекарями, фруктовые эссенции для изготовления лимонадов, для выпечки, для кондитерских изделий, а также растительные пигменты и краски. Причем на всю свою продукцию братья давали стопроцентную гарантию. А вот за качество товара, который закупали за рубежом и лишь расфасовывали на фабрике, - не ручались, во всеуслышание заявляя, что российская продукция значительно лучше и надежней.

Благополучное развитие бизнеса Бремме подорвала революция 1917 года: предприятие и особняк были национализированы, старший брат покинул страну, уехав в Висбаден, а средний и младший как-то очень быстро умерли, не пережив утрату дела всей своей жизни. Один – от сердечного приступа, а другой – от банальной простуды.

Бумажный дворец

Маленький, но роскошный особняк купца 1-й гильдии Константина Варгунина на Фурштатской улице знают в Петербурге решительно все. Как минимум потому, что сегодня в нем располагается Дворец бракосочетания. Ну, а сто с лишним лет назад его знали как резиденцию человека, которого абсолютно всерьез называли «бумажным королем» северной столицы.

(с)

Вся история началась, как водится, с малого. С лавки писчебумажных принадлежностей, которую в царствование императора Павла I открыл крестьянин Иван Григорьевич Варгунин, отпущенный барином на «отхожий промысел». Казалось бы, велик ли бизнес, - торговать перьями, чернилами, да бумагой? Однако Иван Григорьевич был, что называется, не промах. Хватило крестьянской сметки для того, чтобы понять: государство без бумаги существовать не может. А значит, нужно просто правильно расположить торговую точку и подобрать клиентуру. Дела не просто пошли, а рванули в гору. С такой интенсивностью, что основатель династии Варгуниных в скором времени перешел из крепостного состояния в свободное, а из крестьянского сословия – в купечество.

Судя по всему, самой большой его мечтой было расширить торговлю, открыв новые торговые точки. К этому он и сына Александра готовил, обучая всем торговым премудростям и приучая к работе в лавке. Однако тот вскоре превзошел отца, поднявшись на уровень выше: в 1839 году он, совместно с англичанином Джоном Гоббертом открыл на окраине столицы бумажную фабрику, вскоре ставшую одной из крупнейших в России. А внук лавочника – Константин Александрович, выкупил долю компаньона и сделал предприятие семейным.

Писчебумажная фабрика Варгунина была мощным и современным производством еще на старте: первая в России она использовала для изготовления бумаги паровую машину. А к моменту, когда владельцем ее стал Константин Александрович, машин было уже пять. Для изготовления бумаги использовалась обычная солома, закупавшаяся у помещиков Петербургской губернии и тряпье, которое поставляли на фабрику старьевщики. 165 000 пудов (то есть 2 702 700 килограмм) тряпья в год. При всем старании петербургским старьевщикам никак не удавалось собирать больше трети этого объема, так что остальное сырье приходилось скупать по всей России. На выходе получалось 2,3 тонны бумаги самого разного качества – от обычной писчей, уходившей по 14 копеек за фунт (400 с мелочью грамм) до высококачественной «александрийской», стоившей за фунт 23 копейки. А еще тут делали специальную сверхплотную бумагу для игральных карт. Этот товар приносил фабрике по 270 000 рублей в год, а в карты, напечатанные на варгунинской бумаге, играли по всей Российской Империи. Наконец, в 1874 году Константин Варгунин получил право изготавливать гербовую бумагу, использовавшуюся для официальных государственных документов, а его предприятие стало числиться официальным поставщиком Императорского двора.

Примерно в это время «бумажный король» приобрел особняк на Знаменской улице, 45 (улице Восстания) – знаменитый дом Мясниковых, купеческих наследников, «засветившихся» в очень мутной и неприятной историей с подделкой подписей и подлогом завещаний. Жилье досталось ему практически по бросовой цене, потому что братья-купцы, подгоняемые жестокой молвой, стремились поскорее покинуть столицу. Но несмотря на то, что дом был роскошным, Константину Варгунину хотелось чего-то своего, особенного. Поэтому в 1899 году на Фурштатской улице, 52 и появился роскошнейший для своего времени особняк, больше напоминающий небольшой дворец.

Это был, как сказали бы сейчас, типичный новорусский китч. Слишком много роскоши на квадратный метр помещения. Да и роскошь эта была, так сказать, слегка второсортной: архитектор фон Гоген, проектируя постройку, вдохновлялся архитектурой старых парижских отелей. В результате вышла полнейшая эклектика: колонны римско-ионического ордера соседствуют с барочной лепниной и элементами рококо и ренессанса. Получается, как говорится, «дорого-богато», но… вообще не приспособлено для жизни.

В общем-то, Константин Варгунин очень быстро понял это и сам. Прожив на Фурштатской буквально несколько лет, он сперва сдал особняк посольству Испании, а в 1915-м и вовсе продал его новому владельцу, вернувшись к себе на Знаменскую. Там все было как-то почеловечнее. Хотя и не так шикарно.

Дом бывшего приказчика

Трехэтажный особнячок на Марата, 78 выглядит как-то не по-купечески неброско, просто теряется даже на фоне окружающих его домов. Тем не менее, владелец его – 1 гильдии купец Алексндров - был намного зажиточнее, чем владельцы соседних, куда более роскошных зданий.



Михаил Александрович Александров родился в 1845 году в семье крепостного крестьянина, в селе Богородское под Нижним Новгородом. Нрава он был беспокойного, так что родные края он, скорее всего, покинул бы, даже не случись царского манифеста 1861 года, положившего конец закрепощенному состоянию большей части населения Российской Империи. Исторический момент настал, когда Михаилу было 16 лет. Буквально год спустя молодой крестьянин сбежал из отцовского дома, отправившись в Нижний – купеческую столицу России. Сперва побыл мальчиком на побегушках в лавке торговца москательными товарами и мануфактурой, потом вырос до младшего приказчика, а там – и вовсе стал помощником купца. Вскоре наряду с хозяйскими торговыми операциями он и свои дела «крутить» начал. Для начала – по мелочи, потом все серьезнее и больше. Так, что к 30 годам у бывшего приказчика был уже собственный бизнес: не просто налаженные торговые связи и собственная лавка, а в добавок ко всему – несколько пароходов в собственности. В 1875 году Михаил Александров впервые уплатил гильдейский сбор, легализовав свою коммерческую деятельность, и заявив о себе, как о самостоятельном купце. А буквально через несколько лет подался в Петербург. Потому что самые большие деньги крутятся, разумеется, в столице.

В Петербурге он поселился для начала в самом купеческом квартале, сняв квартиру неподалеку от Сенной площади и Апраксина двора, на Садовой, 36. А лавку свою открыл, напротив, в районе куда более аристократическом – в Банковском переулке. И стал торговать тканями и готовым платьем. Но даже при том, что лавка приносила весьма достойную прибыль и, со временем, превратилась в очень солидный модный магазин, привлекавший клиентов из числа представителей дворянского сословия, она не была основным источником благополучия купца. Главным его занятием были транспортные операции – доставка товаров практически со всей страны петербургским коллегам-купцам, в том числе – и срочная. Маленький пароходный флот Александрова разросся в целую торговую флотилию, обеспечивая непрерывную коммуникацию между городом на Неве и Нижним Новгородом, Астраханью и другими торговыми центрами Империи. От успешности логистических схем этого транспортного предприятия напрямую зависело благосостояние самых крупных купеческих домов столицы. Так что деньги в карман молодого предпринимателя текли рекой, - состояние его быстро перевалило за миллион рублей.

Впрочем, был у Михаила Александровича и другой источник дохода, традиционный для петербургских купцов того времени – сдача помещений в наем. Причем речь идет не о жилых квартирах в доходных домах, как в большинстве подобных случаев, а о недвижимости коммерческой. На Апраксином переулке, 6 по его заказу модным в ту пору архитектором Федором Лидвалем был построен необычный образец «делового дома»: на первых двух этажах располагались лавки, на третьем – помещения для совещаний и проведения аукционов, а на четвертом и пятом располагалась гостиница. Весьма прибыльное получилось предприятие, намного более рентабельное, чем любой доходный дом.

Годам к сорока купец Александров осознал, что пришла пора остепениться и обзавестись жильем более соответствующим его социальному статусу, чем съемная квартира на Садовой, и приобрел четырехэтажный дом на Моховой, 37, куда и переехал с женой Екатериной Федоровной четырьмя сыновьями и тремя дочерями. А еще лет десять спустя, он оставил это жилье потомкам, а сам переселился в скромный особнячок на Николаевской улице, как раньше называлась улица Марата. Дом этот, более, чем любой другой в Петербурге похожий на классическое жилье купца в каком-нибудь небольшом губернском городе, достался ему в результате очередной торговой операции. Проще говоря, отошел ему за долги. И так покорил сердце бывшего нижегородского приказчика, что тот решил провести в нем весь остаток своей жизни. Далеко не самый роскошный на этой улице, отнюдь не самый современный и вовсе не такой комфортный, как новые здания эпохи модерна, он стал любимым жильем финансового воротилы, способного по своим доходам выстроить себе дворец не хуже княжеского.
Михаилу Александровичу здесь было просто уютно.

Дом 12 по Невскому проспекту – своего рода городская легенда. С середины 1930-х тут работало самое фешенебельное ателье женской одежды, получившее в ленинградском фольклоре название «Смерть мужьям». Но построен он был как банковское здание. С 1910 года в нем квартировал коммерческий банк «И. В. Юнкер и К°».

spb-nevskij-12-01.jpg (с)

Иван Васильевич, а, точнее, Иоганн Вильгельм Юнкер по основной профессии своей был вовсе не финансист. В Геттингене, откуда он был родом, его знали как отличного переплетчика и большого мастера по изготовлению футляров. Но кому, скажите на милость, нужны футляры и переплеты, когда не только германские княжества, но и вся Европа сотрясаются наполеоновскими войнами, а потом страдают от их последствий, как от тяжелого похмелья? Как бы там ни было, а в 1818 году Иоганн Вильгельм бросил все и отправился в Санкт-Петербург на поиски богатства и счастья. Для начала устроился работать в галантерейный магазин. Потом выкупил его у хозяина и основательно расширил бизнес. Дела у бывшего переплетчика пошли в гору настолько, что вскоре справляться в одиночку стало просто невмоготу. Пришлось вызывать из Германии младшего брата – Иоганна Христиана Адольфа Фридриха, быстренько ставшего на Руси Федором Васильевичем.

Вдвоем братья открыли шляпную мастерскую – сперва в столице, потом в Москве, да так развернулись, что и на Макарьевской ярмарке своим товаром торговали, и в Европу его поставлять начали. При таких оборотах пришлось принимать российское гражданство, да вступать в купеческую гильдию. Для экономии – в финскую, так что числиться они стали фридрихсгамскими купцами.

А деньги все прибывали. Уж больно добротные шляпы делали братья переплетчики. В общем, заработали – хоть в долг давай! Как тут было не открыть «учетную контору»? Денежные переводы, кредиты под небольшой, но приятный процент, размен, обмен валюты. Тут даже шляпное дело как-то на второй план отошло, насколько прибыльной оказалась эта деятельность. К 1846 году капитал конторы составлял уже более полумиллиона рублей.

Постепенно семья Юнкеров перебралась в Петербург в полном составе – к делу подключился третий брат – Христиан Людвиг, звавшийся у нас Львом Васильевичем. Галантереей уже никто не занимался, - контора «И. В. Юнкер и К°» окончательно переключилась на финансовые операции, торговлю и страхование облигаций государственного выигрышного займа и в 1869 году стала полноценным банком с центральным офисом в Москве.

При этом, что характерно, второе поколение Юнкеров, выросшее в России настолько впитало в себя местные традиции и обыкновения, что, сохраняя немецкие корни и оставаясь в лоне лютеранской церкви, вело себя как подобает российским купцам, - тратило серьезные деньги на благотворительность и меценатства. Поддерживались и старые связи с немецкой общиной Петербурга: на деньги Юнкеров были куплены витражи и орган для Петрикирхе. Причем витражи не простые, а работы знаменитейшего нюрнбергского мастера Штефана Келлнера.

В конце первого десятилетия ХХ века правлением банка было принято решение выстроить в столице новое банковское здание, соответствующее всем современным требованиям, в том числе – в отношении безопасности. И к 1910 году на Невском, 12 вырос дом в стиле северного модерна, облицованный красно-бурыми плитами выборгского гранита. Одно из самых роскошных банковских зданий той поры. Однако самому банку «И. В. Юнкер и К°» работать в нем довелось недолго.

Сперва началась Первая мировая и гонения на немцев, так что было принято решение продать контрольный пакет акций. Все равно дело шло к тому, что кредитно-финансовое учреждение придется закрыть: руководство компании чуть ли не в открытую стали обвинять в сотрудничестве с врагом. А потом и революция подоспела, разделив Юнкеров на белых и красных, и лишь немногие из них пережили Гражданскую войну. Впрочем, наиболее предусмотрительные члены семьи воспользовались своим статусом фридрихсгамских купцов и покинули молодую советскую республику, сказавшись подданными ставшей независимой Финляндии. Банк же был в декабре 1917-го национализирован и закрыт.


В той или иной форме идея страхования имущества находила свое выражение в самые разные эпохи, начиная с глубокой древности. В царствование императрицы Екатерины II она была зафиксирована в виде законодательного акта. Российская система страхования, начало которой положил царский указ от 28 июня 1786 года была несовершенной и весьма ограниченной, но самое важное, что она так-таки существовала!

Справедливости ради нужно сказать, что речь в указе шла о создании не страховых компаний, а очередного кредитно-финансового учреждения, главной задачей которого было поддержать российское дворянство, не позволить ему разориться и выродиться, а торговое сословие избавить от необходимости брать ссуды за рубежом - Государственного заемного банка.



Указ гласил: «Паче и паче возвышая сильное от Нас пособие на обуздание лихвы, в помощь общим нуждам и к сохранению дворянскаго имения в их родах, которое чрез долги преходя в чужие и больше заимодавцов руки, приводит лишившихся онаго в упадок: и дабы так же Наши города и их жителей поставить в состояние не зависеть от ссуд иностранных, чем доселе стесняется торговля и самыя их в оной соображения, учреждаем Мы в столице Нашей Святаго Петра Граде новой заем денежной, именуя оной Государственным заемным банком». Из бюджета для выдачи ссуд было выделено 33 миллиона рублей: 22 – на нужды дворянства и еще 11 – на обеспечение надобностей российских городов. Кредит выдавался на двадцать лет, под 3% годовых при условии выплаты 5% от суммы ссуды ежегодно, причем процент начислялся на остаток долга.

Заем можно было взять исключительно под залог ценного имущества. В правилах кредитования значилось, что «банк отдает дворянству свои деньги на заклад единственно недвижимаго имения, то есть деревень, полагая крестьянина в сорок рублей. Не ограничивается заем ни для какого лица ни чем иным, как токмо верностию и количеством заклада; и по тому каждый заимщик может требовать, и получает от банка такое число денег, на сколько представит узаконеннаго заклада. Ручных закладов в золоте, серебре, в алмазах, жемчуге и прочих вещах, банк в заклад не приемлет и под оные денег не выдает».

Однако помимо деревень с крепостными принимались в залог еще и жилые дома и усадьбы. Но с одним условием - исключительно каменные с крытой железом крышей. А еще – заводы и фабрики. И вот их-то как раз и полагалось страховать от пожара, разорения и прочей, как тогда говорилось, пагубы. «Повелеваем дабы банк Наш во обоих столицах Наших и во всех городах, состоящие каменные домы принимал на свой страх, так же каменные заводы и фабрики от всех их хозяев, которые бы о том восхотели просить, ценою в три четверти против того, как городовыми оценятся ценовщиками. Во всех несчастных приключениях, если бы дом, фабрика или завод сгорели, или тому подобным случаем истребилися, банк заплату учинит хозяину той суммы, в которой оные приняты на страх, а всякой хозяин, за таковое от банка на его имение верное обеспечение, платить Банку должен в начале каждого года по полутора процента с таковой суммы, в которой застраховано в оном его имение».

В общем, вполне рабочие правила страхования заложенного в банк имущества, за исключением архаичной лексики звучащие вполне по-современному. Ну, а поскольку инициатором создания системы страхования выступало государство, то в указ был включен пункт, охраняющий его интересы, как главного и единственного страховщика на одной шестой части суши: «Введя сию полезную выгоду, которой доселе не было в Нашем государстве, как скоро она воспримет действие свое, и о этом от Заемнаго банка обнародовано будет, запрещаем всякому в чужие государства, домы или фабрики здешние отдавать на страх и тем выводить деньги во вред или убыток государственный».

Вот с той поры система страхования и начала развиваться в России. Так что по-хорошему, день страховщика стоит отмечать не 6 октября, как это делается теперь, а 28 июня. Дата-то для отрасли ключевая!

Чрево Петербурга

Конец XIX века был эпохой фирменных магазинов. Понятия бренда в его нынешнем смысле на ту пору, разумеется, еще не существовало, но сама идея, что за крупной торговой точкой, предлагающей товары не ординарные, но в чем-то исключительные, должны стоять имя и репутация конкретного человека – владельца торговой марки, - уже укоренилось в умах. Причем не только в отношении, к примеру, магазинов модной одежды, но и – в немалой степени стараниями братьев Елисеевых – в сфере торговли продуктами питания. Магазин петербургского купца Александра Николаевича Рогушина, открывшийся ровнехонько на рубеже веков в доме 11 по Большой Морской, был уж таким фирменным, что дальше просто некуда!

(с)???

На 1900-й год в столице Российской Империи было более 16 000 продуктовых магазинов. Конкуренция, как ни погляди, немалая. Сложно представить себе, чего только нельзя было отыскать на этих тысячах прилавков! Были среди них совсем мелкие лавочки и средней руки магазины, были гиганты, подобные Елисеевскому, и владельцы их в той или иной мере следили за качеством товара, подбирая поставщиков себе по чину и по размаху, подчас переманивая их друг у друга. Но, пожалуй, именно Александру Рогушину первому пришла в голову идея поставщиков не просто подбирать, а воспитывать, создавая свою собственную систему, «заточенную» на достижение максимального качества товаров.

Не было за Александром Николаевичем ни отцовского состояния, ни титулованных предков. Происходил он из весьма скромной мещанской семьи, у которой, строго говоря, ни гроша за душой лишнего не было. А потому все свое образование получал на практике, будучи с младых ногтей отправлен служить мальчиком на побегушках к одному из петербургских купцов. Мальчик оказался смышлен, расторопен, так что годам к двадцати выслужился до приказчика в одной из лавок, а там – и вовсе в личные помощники купца, потому что чуть ли не нюхом чуял все, как сейчас бы сказали, тенденции рынка и умел их предугадывать.

Как бы там ни было, а в еще вполне юном возрасте Рогушин был обладателем небольшого скопленного по полтинничку капитальца и бесценных знаний обо всей изнанке торговли продовольственным товарами, которым позавидовал бы иной воротила калибром много серьезнее и возрастом посолидней. Чтобы знания эти преумножить, он отправился на несколько лет в Европу, - посмотреть, как поставлено торговое дело в Лондоне и Париже. Поработал на вторых и третьих ролях в европейских крупных торговых предприятиях и вернулся на Родину специалистом совсем уже уникальным. Теперь можно было приступить к созданию собственного дела. Причем такого, какого столица еще не видела.

В первую очередь, даже еще до того, как оплатить вступление в купеческую гильдию, Рожков изучил список поставщиков, с которыми работали лучшие торговцы съестным в столице, и вышел с ними на контакт. Тем, кто занимался овощами, фруктами и ягодами, предложил жесточайшие условия по проценту брака и качеству взамен на закупочную цену чуть ли не вдвое более высокую, чем в среднем по столице. Тем, кто поставлял мясо, выставил требование придерживаться строго определенной системы откорма скота и тоже предложил невиданно высокую цену закупки. Договорился с теми, от кого зависели поставки спиртного и «колониальных товаров», выбрав лучших из лучших, сплошь поставщиков Императорского двора. И только сформировав для себя базу поставок, убедившись, что его ценник не перебьет никто из конкурентов, открыл свой магазин – «Торговый дом О’Гурмэ».


Вот он, Рогушин - на переднем плане, в шляпе-"котелке"

Заведение это было не из дешевых. Самые простые фрукты – яблоки, сливы, груши – стоили в новом магазине от 70 копеек до полутора рублей за фунт. Это при том, что за полтинник можно было пообедать в приличном трактире, а за два рубля – в хорошем ресторане. Зато качество товара было исключительным, а ассортимент поражал воображение. Бог ними, с ананасами, апельсинами и свежими кокосовыми орехами! Ассортимент мясных деликатесов, предлагавшихся Рогушиным был таким, что ему впору позавидовать и сегодня. Не говоря уже о том, что это вообще был первый в России магазин, созданный целенаправленно для торговли деликатесами. И, кстати, единственный, при котором работал санитарный врач, постоянно контролировавший качество товара.

Магазин на Большой Морской работал до самой революции. Александр Рогушин как-то ухитрялся выкручиваться, даже в условиях Первой мировой, добывая для своего торгового предприятия самые лучшие товары из возможных. А в конце 1916-го повесил на дверь замок и исчез. Сделав это, как все, что он делал в жизни, - очень вовремя.

Дом на углу Миллионной улицы и Мраморного переулка больше похож на дворец, чем на обычное городское здание. Его владельцем долгое время был сенатор, действительный тайный советник и городской голова Петербурга Владимир Ратьков-Рожнов. Впрочем, далеко не всегда он занимал такие высокие должности и отнюдь не с самого начала достиг столь высокой позиции в табели о рангах.

(c)???

Костромские дворяне, Ратьковы-Рожновы принадлежали к древнему роду и могли при желании вывести свое родословие хоть к самому Рюрику. Но особо зажиточным это семейство назвать было трудно. То есть, разумеется, были у него в собственности поместье, некоторое количество земли и привязанных к ней крепостных душ, был какой-то капиталец, но совсем невеликий. Поэтому отпрыска древнего рода – Владимира Александровича Ратькова-Рожнова по достижении соответствующего возраста отправили учиться на юридический факультет Санкт-Петербургского университета. Профессия, с одной стороны, «чистая», а с другой, при условии определенных умений и навыков, позволяющая сводить концы с концами, не ожидая лишний раз финансовой поддержки от папеньки с маменькой.

В 1857 году юный дворянин окончил юрфак со степенью «кандидата прав» и поступил на государственную службу. При этом место службы досталось ему весьма престижное - канцелярия Сената, - а вот должность – невысокая, всего-то помощник секретаря. Это по табели о рангах значило – коллежский секретарь с жалованием 62 рубля в месяц. И вот тут свежеиспеченному юристу повезло. Параллельно со своей основной службой он сумел устроиться на работу к знаменитому лесоторговцу Василию Громову, - купцу новой формации, миллионеру!

Видимо юридические советы молодого Ратькова-Рожнова были дельными, потому что буквально за несколько лет ему удалось превратиться из приглашенного юрисконсульта в управляющего всеми делами огромной торговой империи клана Громовых. Как следствие, и вознаграждение его выросло значительно. Настолько, что за следующие полтора десятка лет костромской дворянин стал владельцем полудесятка доходных домов в столице и обеспечил себе постоянные и весьма солидные денежные поступления. Да и карьеру он сделал достойную: сперва очень быстро дослужился до сенатского обер-секретаря, - то есть до чина коллежского советника с окладом в 208 рублей в месяц, а потом – и вовсе стал членом Санкт-Петербургской судебной палаты и действительным тайным советником. Полным генералом гражданской службы. Выше, как говорится, только звезды!

В 1874 году миллионер-покровитель Ратькова-Рожнова скончался. Наследник лесопромышленника – его младший брат Илья – к услугам юрисконсульта прибегал реже и советов его практически не слушался, а талантом Василия Громова извлекать прибыль из любой, даже внешне проигрышной ситуации, не обладал. И в результате меньше чем за пять лет спустил все доставшееся ему состояние, крепко запил и вскоре умер. Жалкие крохи, оставшиеся от некогда огромной торговой империи, оказались в распоряжении Владимира Ратькова-Рожнова. В частности достался ему дом-дворец на Миллионной, 7, перестроенный Ильей Громовым со всей доступной на ту пору роскошью всего несколько лет до того. История, как управляющий превратился в наследника, выглядит довольно «мутной», но судя по всему, все было в рамках закона.

В 1893 году Владимир Александрович достиг вершины своей карьеры, заняв должность городского головы Санкт-Петербурга. Он управлял городом на протяжение пяти лет, и покинул этот пост в феврале 1898-го по собственному желанию, поняв, что служба его стала тяготить. До 1912 года он счастливо жил в доме на Миллионной, сдавая часть его, выходящую на Неву, государственным учреждениям. И умер там же, окруженный любящей родней. В некрологе, опубликованном всеми столичными газетами, о нём писали: «Как общественный деятель покойный особо ценился за заботы о призрении бедных и в этой области заслужил себе всеобщие симпатии. Он состоял членом и жертвователем множества филантропических учреждений и во многих из них принимал виднейшее участие».

Соль всему голова

Что ни говори, а управлять государством – это великое искусство. На протяжение веков в этом раз за разом убеждались многочисленные властолюбцы, авторы кардинальных реформ и экспериментаторы, подчас расплачиваясь за свои ошибки собственными головами. 11 июня 1648 года именно это и произошло в столице нашей Родины городе Москве. В историю эти события вошли под названием Соляного бунта.

(с)

Ситуация, сложившаяся на ту пору в нашей стране вполне знакома всем, кто пережил 1990-е. Государь Алексей Михайлович, получивший престол после смерти своего отца, делами государственными почти не интересовался, находя для себя другие занятия, в экономике был полный раздрай, вызванный совсем недавней Смутой и жесточайшим кризисом власти, а у штурвала находилось правительство, состоявшее из близких друзей царя - бояр Григория Пушкина, Михаила Салтыкова, Леонтия Плещеева, Петра Траханиотова и Бориса Морозова. И все было бы хорошо, но все они были, цитируя классика, «страшно далеки от народа». То есть задачи, стоявшие перед правительством видели в целом правильно, а способы их достижения представляли себе лишь умозрительно.

Не учитывали они и то, что весь XVII век был, как тогда говорили, «бунташным»: с одной стороны, в результате смут и войн наблюдалось «обострение сверх всякой меры нужды и бедствий народных масс», а с другой, и, отчасти, как следствие, народ, был решительно на взводе. За минувшие несколько десятилетий он столько раз поднимал на вилы бояр и ставил в неудобное положение царей, что минимальной ошибки со стороны властей хватало для того, чтобы у граждан «сорвало клапан». К бунту дорогие россияне были готовы в ежедневном режиме просто потому, что не видели перспектив к улучшению своего положения.

И вот в этой ситуации младореформаторы XVII века запускают серию реформ. Сперва – отменяют «урочные лета», окончательно превращая крепостное состояние в рабство, потом – ликвидируют «белые» слободы, облагая податями тех, кто раньше имел право их не платить, и, наконец, вводят косвенные налоги на все виды товаров, включая продовольственные. В результате чего цены, разумеется, скакнули вверх, причем не слегка, а значительно. Главное же, что подорожала соль – единственный доступный консервант той эпохи. Нет соли – значит, практически нет запасов на зиму, а это для крестьянского населения – уже не просто трагедия, а приговор. Народ почувствовал, что явно «не вписывается в рынок» и уже готов был подняться, но тут бояре осознали, что сделали что-то не то, и откатили реформу налогообложения назад. Тем паче, что и купцы, как отечественные, так и зарубежные, стали возмущаться снизившейся покупательской способностью населения.

Но подати-то в результате остались не собраны! И тут члены правительства породили мысль, стоившую большей части из них головы, - решили поднять налоги, разом скомпенсировав потери от неудачной реформы. Это-то и оказалось той самой гайкой, отвинчивать которую нельзя было ни в коем случае.

11 июня 1648 года толпа москвичей остановила царский кортеж и вручила Алексею Михайловичу петицию с требованием ограбление народа прекратить, а бояр отстранить от власти. Тот всей остроты ситуации не понял и дал команду стрельцам толпу разогнать, что те и сделали. Но к вечеру того же дня до особо сообразительных стрельцов дошло, что народ требует избавиться именно от тех самых реформаторов, которые буквально недавно обложили налогами стрелецкие «белые» слободы! И бунт перешел в неконтролируемую фазу, потому что контролировать его было некому. Грабежи, поджоги, погромы и убийства бояр продолжались добрых десять дней. Спастись удалось только главе правительства – Морозову, которого царь спешно отправил в ссылку. Остальных толпа выловила и просто забила.

Вот тут Алексея Михайловича догадался, что обстановку он оценил неверно, и пришлось ему спешно издать указ, который отсрочил взимание недоимок по налогам и тем самым общее напряжение снял. Бунт сошел на нет, его зачинщиков тщательно ловили и жестоко казнили, но с налогами правительство еще долго не экспериментировало. А государь всея Руси осознал, что власть в чужие руки отдавать опасно, и с тех пор в управлении государством принимал активнейшее участие.

День фарфоровой славы

В самом начале XVIII века такой обыденный для нас сегодня фарфор был ценностью паче самоцветов и драгоценных металлов. Рецепт его изготовления, разработанный еще в пору правления китайской династии Хань, тщательно скрывался от европейских «длинноносых варваров», и лучшие умы Европы бились над тем, чтобы его разгадать. 5 июня 1744 года в «фарфоровую гонку» включилась Россия: в столичном Санкт-Петербурге была основана Порцелиновая мануфактура – будущий Императорский фарфоровый завод.

Императрица Елизавета, следуя примеру ее ориентированного на Европу родителя, сделала при этом ставку на иностранных мастеров. Решила доверить дело разработки драгоценного материала выходцу из Тюрингии – Христофору Конраду Гунгеру. В общем-то, определенная логика в этом была, потому что именно немцы первыми разгадали главный секрет Поднебесной и с 1709 года производили элитную посуду на фабрике в Мейсене, тщательно, не хуже китайцев, скрывая свои ноу-хау. А Гунгер с разработчиком технологии изготовления фарфора Иоганном Беттером был знаком лично, и постоянно намекал на то, что силою своего ума проник в его секреты. Поэтому и поручила ему государыня всея Руси основать Порцелиновую мануфактуру.

Далеко не сразу выяснилось, что о фарфоре герр Гунгер не знал решительно ничего. Запала тюрингскому авантюристу хватило на без малого четыре года, в течение которых он занимался, как сейчас сказали бы, имитацией бурной деятельности. То есть проводил некие бессистемные опыты, получая совершенно неудовлетворительные результаты. Чашки гунгеровской работы были темны, кривобоки и мало походили на волшебный материал, который он обещал научить делать русских. Зато у тюрингца отлично получалось, что называется, осваивать фонды, запрашивая все новые и новые ассигнования. Свои неудачи он списывал на множество внешних факторов – неудачное расположение завода, низкое качество дров, неправильную конструкцию печи для обжига.

Под конец, когда «отмазки» закончились, авантюристу пришлось ссылаться на обстоятельства непреодолимой силы, так что в итоге он докатился до заявлений, что печь заколдована злыми силами. В просвещенной Европе такое объяснение, наверное, прокатило бы, но в варварской России его хватило не надолго. Со злыми силами такого рода у нас бороться умели: пришел батюшка, окропил печь святой водой, прочел соответствующую случаю молитву, и на колдовство ссылаться стало невозможно. Результаты работы, между тем, лучше не стали. Ассигнования становились все меньше, и настроение у немца портилось с каждым днем.

По счастью, к иностранному специалисту был приставлен в качестве ученика русский бергмастер, или, говоря современным языком, горный инженер Дмитрий Виноградов. Довольно скоро он выяснил, что Христофор Гунгер делиться с ним секретами не собирается, да, похоже ими и не обладает вовсе. Так что пришлось ему, оставаясь в статусе ученика, приступить к самостоятельным изысканиям, методом проб и ошибок нащупывая верную дорогу. И за без малого три года ему это удалось. В 1747 году на Порцелиновой мануфактуре была сделана первая российская фарфоровая чашка.



Смех смехом, а это был момент для державы не менее значимый, чем, к примеру, изобретение нового вида вооружений. Обладание собственной технологией изготовления фарфора не только усиливало престиж России, как государства продвинутого и просвещенного, способного на научные разработки, недоступные большинству соседей, кичащихся своей высокой культурой, но и с финансовой точки зрения означало не меньше, чем открытие десятка богатых золотых приисков. Рыночная стоимость хрупкого белоснежного материала была на ту пору выше, чем у золота.

Как ни странно, при всей суровости нравов того времени, Христофора Конрада Гунгера из России отпустили с миром, не только не наказав за обман, но даже не ославив его на весь белый свет, как мошенника, и в ноябре 1848 года он покинул Санкт-Петербург, чтобы никогда сюда не возвращаться. А Порцелиновая мануфактура продолжила свою работу к вящей славе державы.

Новые технологии – это всегда большие деньги. А новые технологии на новом рынке – это деньги многократно большие. Примерно так, судя по всему, рассуждали братья Карл и Вильгельм Тис, отправляясь в Россию, в Санкт-Петербург, в поисках новых возможностей. Откуда они были родом, и какова их история до прибытия в северную столицу, теперь уже и не выяснишь. Достоверно известно только то, что они привезли в Петербург новую технологию изготовления искусственной ткани, разработанную в Англии.

(с)???

Что ни говори, а добротная шерстяная материя всегда стоила дорого. Достаточно вспомнить, с каким трудом хрестоматийный Акакий Акакиевич собрал деньги на новую шинель. Не шубу соболью, заметьте, а шинель из не самого дорогого сукна. В общем-то, это объясняет и то, почему Русь называли посконной, - одежда из конопли была на порядок дешевле. Между тем, чисто пользовательское различие между льном с посконью и шерстью понятно решительно всем. И тут появляются два предприимчивых немца, которые предлагают рынку ткань немногим хуже шерстяной, но по цене ниже конопляной. Это же просто революция!

Братья Тисы прибыли в Санкт-Петербург где-то в начале 1890-х, приобрели ткацкую фабрику за Обводным каналом, на нынешней улице Розенштейна, тогда называвшейся Лейхтенбергской, потратили какое-то время на ее переоборудование для новых целей и налаживание деловых контактов, а потом начали стричь купоны.

Технология изготовления искусственной шерсти и пряжи была разработана в Англии в 1854-м и отличалась невероятной простотой. Главным поставщиком сырья для фабрики Тисов и их компаньона Людвига Буща был петербургский «король старьевщиков» - купец 1-й гильдии Маркус Вульфович Зив. Дело в том, что искусственная пряжа изготавливалась из старых шерстяных и полушерстяных тряпок. Энциклопедия Брокгауза и Эфрона описывает это процесс так: «По поступлении на фабрику тряпки прежде всего самым тщательным образом рассортировываются по роду тканей, цвету, добротности и пр., причем попутно отделяют от них пуговицы, крючки, шнурки и другие посторонние предметы и распарывают швы и кромки. Рассортированные тряпки пропускаются для удаления пыли и грязи через волчок, промываются в горячей воде и высушиваются на сетчатых рамах или посредством сушильных аппаратов, и затем расщипываются на так называемой щипальной машине». Из получившегося волокна делали пряжу, из которой, в свою очередь, изготавливали ткань. Невероятно дешевую, потому что сырье для нее стоило чуть больше, чем ничего. «Ткани, содержащие искусственную шерсть, известны во Франции под именем tissus de renaissance, - сообщает нам энциклопедия. – Они могут иметь очень красивый вид, но в отношении прочности, конечно, в значительной мере уступают изготовленным из натуральной шерсти».

Новый материал разлетался как горячие пирожки в базарный день: выгоду от его использования видели как портные, так и покупатели, получившие возможность приобрести достаточно добротную одежду за более чем умеренную цену. Благосостояние братьев росло. И вот, буквально через пару лет после открытия фабрики, в 1899 году, на Съезжинской улице, 3 появился прекрасный особняк, выстроенный в нео-готическом стиле из красного кирпича, настоящий маленький замок, рассчитанный на две семьи: внутри него были устроены две абсолютно идентичные квартиры. В них Тисы и переехали вместе со своими женами и детьми из съемного жилья в Кузнечном переулке, где обитали со времени приезда в столицу России.

До 1914 года Тисы жили на Съезжинской, руководя своим инновационным производством и получая немалую прибыль. Но с началом Первой мировой, когда в России пошли серьезные гонения на немцев, братья постарались стать как можно более незаметными, чтобы избежать как погромов, так и неприятностей с властями. Кирпичный особнячок был продан, затем новых владельцев нашла и фабрика, и к самому началу 1917 года Карл и Вильгельм покинули Петербург и Россию. Будучи намного более обеспеченными людьми, чем до своего приезда на берега Невы.

«Широка страна моя родная», - эту фразу понимаешь в полной мере даже не при беглом взгляде на географическую карту, а на практике, когда добираешься от Петербурга до Южно-Курильска, лично убеждаясь в том, что «земля поката». И это сегодня, когда вокруг «стрёкот аэропланов, бе́ги автомобилей, ветропро́свист экспрессов, крылолёт буеров». Невольно задумываешься, - каково же было жить в России в ту пору, когда самым надежным средством транспорта был транспорт гужевой? И начинаешь с особым почтением относиться к императору Александру III, по воле которого в стране появилась железная дорога, связывающая Запад с Востоком. Великий Сибирский Путь. Транссиб.

(с)???

Строительство Транссибирской железнодорожной магистрали началось 31 мая 1891 года. Но этому моменту предшествовало без малого 35 лет изысканий, обсуждений проектов и, разумеется, поиска необходимых для строительства средств. Все отлично понимали, что железная дорога, проходящая через всю Сибирь на отрезке от Челябинска до Владивостока, станет той самой транспортной скрепой, которая объединит регионы страны, позволит лучше использовать ее сырьевой потенциал и, наконец, упростит даже процесс управления ею. Тут надо понимать, что процесс коммуникации между столицей Империи и самой дальней восточной ее окраиной был настолько несовершенным, что иногда становится даже удивительно, - как в принципе удавалось сохранять единую властную вертикаль на такой территории и единую систему законов. В общем, необходимость этой магистрали понимали еще в 1857 году, когда генерал-губернатор Восточной Сибири Николай Муравьев-Амурский впервые озвучил вопрос о ее создании. Но даже зная о насущной необходимости строительства, нужно было еще придумать, откуда взять сумму в 350 000 000 рублей золотом, необходимую на это мероприятие по самым скромным расчетам. На самом деле, кстати, денег понадобилось намного больше, но это как раз нормально, учитывая специфику проекта и природные условия, в которых он реализовывался.

Короче говоря, процесс планирования и согласования малость затянулся, и только 31 мая 1891 года в свет вышел высочайший рескрипт императора Александра III: «Повелеваю ныне приступить к постройке сплошной через всю Сибирь железной дороги, имеющей соединить обильные дарами природы Сибирские области с сетью внутренних рельсовых сообщений». Строительство началось в тот же день. Во Владивостоке в церемонии открытия работ принимал участие наследник престола – великий князь Николай Александрович, будущий Николай II, лично прикативший на будущую насыпь первую тачку земли. То есть проект был не просто серьезным, не просто стратегически важным, а значимым для императорской фамилии лично. Не даром цесаревича на другой конец державы отправили на показ тачку толкать, - это был, как сейчас сказали бы, сигнал.

Строили магистраль для быстроты с двух сторон одновременно. За первые семь лет была построена часть дороги от Владивостока до Хабаровска – 769 километров - и от Челябинска до Оби – еще 1418. Для тогдашнего уровня развития техники это – небывалые темпы строительства. Всего на сооружение магистрали, позволявшей проделать путь от Атлантического до Тихого океана, не выходя из вагона - только на поезде, потребовалось 14 лет. И сегодня это самая длинная железная дорога в мире – 9288 километров от Москвы до Владивостока.

В память о реализации этого проекта, ставшего, без преувеличения венцом правления Александра III, в Петербурге появился памятник, - полностью, как говорится, соответствующий ситуации и моменту. Император, одетый в теплый полушубок и папаху, готовый, казалось, хоть прямо сейчас отправиться в Сибирь инспектировать свое детище - магистраль, построенную по его воле и указу, сидел верхом на могучем коне-тяжеловозе. Эта совсем не парадная скульптура стояла на Знаменской площади, встречая приходящие в столицу поезда, в том числе и те, что прибыли по Транссибу. На постаменте из красного валаамского гранита была выбита надпись: «Императору Александру III - державному основателю Великаго Сибирскаго Пути».



С поличным )

Историческое фото. :-)
Просто картинка из соответствующего временнОго периода. Не такого уж, кстати, отдаленного. Времени прошло - копейки.
Это, как мне кажется, самое начало 1980-х. И, думается мне, не Питер.



Обратите внимание, кстати, на детали быта.
Аппарат из молочного тридцатитрехлитрового бидона, стеклянная 12-литровая бутыль, железная эмалированная раковина, дровяная печка при наличии газовой плиты. Покраска стен - до полутора метров масляной краской, а выше - побелка. У меня еще совсем недавно так была кухня покрашена, всего лет 20 назад.
А стул! Вы смотрите, на каком отличном венском стуле довоенной еще работы сидит участковый!
В общем, не фоточка, а просто находка. :-)

Дворец делового барона

Этот немалых размеров особняк расположен по двум адресам одновременно и числится по Английской набережной как дом 34, а по Галерной улице – как дом 33-35. Владелец здания занимающего целый квартал, был настолько зажиточным человеком, что мог позволить себе такую роскошь. Под крышей дома Сергея Павловича Дервиза умещались его собственное жилье, покои его матери, парадные залы, которые сделали бы честь иному дворцу и даже небольшой театр. Сергей Павлович очень любил музыку.



История семьи Дервизов настолько древняя, что просто теряется где-то во глубине веков, во временах, когда к имени ее представителей не прилагалось никаких «дер» и уж тем более «фон дер». Жители северной Германии, Визе были законопослушными в меру зажиточными бюргерами, - работы не чурались, от государственной службы не бегали, присягу курфюрсту не нарушали. Один из них даже ухитрился стать бургомистром вольного ганзейского города Гамбурга.

Коренной перелом в судьбе этого рода произошел в тот самый момент, когда российская императрица Елизавета, озабоченная отсутствием законного наследника престола, призвала пред свои светлы очи племянника – Карла Петера Ульриха Шлезвиг-Голштейн-Готторпского, будущего Петра III. С ним вместе из Голштинии прибыла к русскому двору целая толпа народа. В том числе – весьма толковый чиновник Иоанн Адольф Визе, служивший у юного наследника юстиц-советником. Вот ему-то будущий государь и пожаловал дворянство вместе с немецкой баронской приставкой. Впрочем, всего за несколько поколений «фон дер Визе» превратилось в «Дервиз», потомки титулованного голштинца перекрестились в православие, и зваться стали простыми русскими именами. Сергею Павловичу первый дворянин в его роду приходился прапрадедом.

За четыре поколения семья Дервизов стала не просто зажиточной, а буквально сверхбогатой. Основу состояния заложил отец Сергея Павловича, сколотивший немалый капитал на строительстве железных дорог. Но и сын его был не промах. Умело вкладывая доставшиеся в наследство деньги, он ухитрился стать одним из самых богатых людей Российской Империи. Так что дом на Галерной по его меркам даже предметом роскоши не являлся, - так, не более, чем жилищем, достойным потомка старинного рода.

Впрочем, деловые решения, которые принимал Сергей Дервиз, окружающих зачастую пугали. Опираясь исключительно на собственную интуицию, он вкладывал средства – не большие по его меркам, но пугающе огромные для остальных – в самые разные направления бизнеса – от постройки новых железных дорог до разработки никому не известных серебряных приисков. Разумеется, при этом он периодически попадал в ловушки, расставленные мошенниками, терял свои инвестиции и, хотя на фоне прибылей, которые Дервизу удавалось получать от других, более удачных вложений, потери были мизерными, вызывал суеверный ужас у всех окружающих. Да и вообще барон вел себя слишком по-деловому, не так, как по общему мнению пристало вести себя дворянину.

Слухи о том, что миллионер вот-вот разорится, сопровождали его на протяжение всей жизни и даже привели к тому, что над его состоянием дважды назначалась опека. То есть все бразды правления передавались кризисному управляющему из числа старших родственников. Была такая практика в Российской Империи, не позволявшая молодым повесам растрачивать накопленный родителями капитал. Но оба раза опека была снята: уж больно правильными оказывались сделанные Дервизом младшим бизнес-ходы. Основанные им Инзерский и Лаптышинский чугуноплавильные заводы работали исправно, приобретенные рудники и поместья приносили прибыль. А то, что при этом Сергей Павлович жертвовал немалые суммы на благотворительность, было, в конце концов, его личным делом. На этом фоне постройка гигантского дома-дворца на Галерной как-то потерялась, и даже слухов в столице особых не вызвала. Хотя о балах, концертах и выставках, происходивших под его крышей, судачили немало. Что там говорить, если в них принимали участие члены императорской семьи?

С интуицией у Дервиза, кстати, все, и правда, было в порядке. В отличие от большинства соотечественников, он хорошо понял, чем чреваты события 1905 года, аккуратно и без паники распродал все активы и в 1909 году уехал со всей семьей в захолустные на ту пору Канны, в тихое поместье на берегу моря. Где и пережил счастливо и революции, и Первую мировую.

Эпоха пароходов была прекрасной и романтичной. Помните? Пьеса «Бесприданница», записки Сэмюэля Клеменса «На Темзе» и его же «Том Сойер», «Что это движется там по реке» в исполнении Утесова, фильм «Все реки текут», наконец! Мы просто не можем не любить пароходы, потому что, как говорится, «во-первых, это красиво». Однако на рубеже позапрошлого и прошлого веков когда многочисленное племя паровых монстров, казалось, переживало свой расцвет, в России появился новый тип судов. Принципиально новый.



Справедливости ради нужно сказать, что двигатель, положивший начало переменам, придумал немец. Патент на изобретение, который Рудольф Дизель получил в 1892 году в Берлине, назывался «Метод и аппарат для преобразования высокой температуры в работу» и описывал «новый рациональный тепловой двигатель». Вот только у себя на родине изобретатель признания не нашел. Зато в России его заметили практически сразу же, как только ему удалось собрать первую рабочую модель. Новинкой, вдвое превосходившей по КПД все существовавшие к тому времени аналоги, заинтересовалась компания «Товарищество нефтяного производства братьев Нобель», разрабатывавшая нефтяные промыслы Российской Империи. И к 1902 году на петербургском машиностроительном заводе «Людвиг Нобель» был создан дизельный двигатель, вполне применимый на практике. Весил он несколько тонн, поэтому, что не удивительно, рассматривался исключительно как судовой.

Точнее сказать, применить двигатель нового типа при постройке судна предложил российский инженер, декан кораблестроительного отделения петербургского Политеха Константин Боклевский. Каких только судов ни доводилось ему строить за жизнь, - вплоть до инновационного броненосца береговой обороны «Новгород», мало чем похожего на привычные военные корабли и напоминавшего формой суповую тарелку. В общем, к новинкам Боклевскому было не привыкать. И 21 мая 1903 года со стапелей Сормовского завода в Нижнем Новгороде сошел созданный по его проекту первый образец судна с дизельным двигателем – теплоход «Вандал».



«Вандал» был первым в серии, следом за ним на воду были спущены «Скиф» и «Сармат». Все три были приспособлены для перевозки нефти и считались танкерами. Но танкерами – речными. Достаточно прочными, чтобы спокойно ходить по бурным водам Онеги и Ладоги, но при этом таких скромных размеров, чтобы беспрепятственно пользоваться инфраструктурой Мариинской водной системы, соединяющей Волгу с Балтикой. 74 метра в длину, 9 в ширину, 820 тонн грузоподъемности, - нефтеналивная баржа по нынешним меркам. Но зато три дизельных ходовых двигателя, работавших на сырой товарной нефти, и три маневровых электрических. То есть не просто теплоход, а дизель-электроход, для начала ХХ века – фантастическая машина будущего!

Все три судна сормовской постройки показали себя надежными, хотя и не слишком скоростными, - их скорость не превышала 13 километров в час, - так что буквально через год в России началось массовое строительство теплоходов. К 1914 году по речным системам Империи ходило более 200 судов такого типа, а неспокойную границу с Китаем охраняли дизельные броненосцы-мониторы, курсировавшие по Амуру. Тоже, кстати говоря, конструкции Боклевского.

Европа русскую новинку оценила не сразу. Только в 1911-м был заложен первый теплоход в Германии, в 1912-м – в Дании и Англии, а остальные и вовсе затянули с этим делом чуть ли не до конца Первой мировой. Как ни суетился Рудольф Дизель, объясняя судостроителям все выгоды перехода с пара на двигатели его конструкции, - никто его не слушал. Лишь в 1913-м ему удалось доказать свою правоту Адмиралтейству Великобритании. Но сразу после этого он загадочным образом исчез: сел на пароход из Антверпена в Лондон, но не сошел с него в пункте назначения. Пропал бесследно. Говорят, немецкая разведка постаралась пресечь контакты изобретателя с английскими военными. Так что еще несколько лет, пока Европа не нагнала упущенный тренд, теплоходный флот оставался прерогативой России.

Самый первый ледокол

Сложно себе представить, но когда-то, в не такие уж и давние времена, остров Котлин с расположенным на нем Кронштадтом оказывался на несколько недель, а то и на месяц отрезан от всего остального мира. Просто потому, что добраться до него было невозможно. Совсем. И только в 1864 году было изобретено средство, чтобы связь острова с материком не прерывалась.

Зимой добраться до Кронштадта было просто: прыгай в сани, да нахлестывай лошадей, - в полчаса домчишь от Ораниенбаума, только снежная пыль столбом из-под копыт! Летом – и вовсе никаких проблем, - хоть под парусом, хоть на веслах. А вот поздней осенью, когда лед уже встал, но еще не окреп, или по весне, когда он уже подтаял, но еще не сошел, - не доедешь никак. На санях – опасно, а на корабле или лодке – невозможно. Патовая ситуация, ни туда, ни сюда. Решить проблему взялся в 1864 году судовладелец Бритнев. Жил он в Кронштадте, и ситуация, когда по целым неделям в город не доставлялись ни продукты, ни почта, была ему досадна и неприятна. Как минимум, потому что откровенно портила жизнь, а как максимум, потому что мешала его деловой активности.

(с)???

Чаще всего, упоминая его имя, Михаила Бритнева именуют купцом, и на этом останавливаются, потому что образ главного героя истории складывается однозначный и почти хрестоматийный, - по Островскому. Но в том-то и дело, что кронштадтский купец не был похож на Паратова. Не торговцем он был, а инженером. А членство в купеческой гильдии просто давало ему право вести дела. В те поры все деловые люди числились купцами, кто дворянином не был, - и банкиры, и промышленники и застройщики. Основным бизнесом Михаила Осиповича были судостроение и судоремонт, спасательные работы и судоподъем. Предоставляла его компания также услуги водолазной команды, бралась за погрузку и разгрузку судов при помощи плавучих паровых кранов, выполняла заказы на строительные работы – обустройство портов, возведение причальных стенок и так далее. В общем, если какое-нибудь судно садилось на мель, или, паче чаяния, тонуло, - обращались к Бритневу, которому в этой части Финского залива принадлежала единственная техника, способная помочь в беде.

Не удивительно, что именно на заводе Бритнева был создан первый в истории корабль, способный пробиться через ледяной покров с острова к материку – пароход «Пайлот». Особенность судна нового типа заключалась в том, что оно, за счет скошенной под 20 градусов носовой части, выползало на лед и продавливало его своим весом. 22 апреля 1864 года «Пайлот» совершил свой первый рейс от Кронштадта к Ораниенбауму, и с этого момента сообщение с материком стало беспрепятственным и регулярным. С этого рейса принято отсчитывать начало ледокольного флота не только в России, но и по всему миру.



Впрочем, бритневское судно ледоколом никто не считал. Называли его буксиром-ледорезом. А название «ледокол» придумал начальник Морской строительной части Кронштадтского порта Николай Леонтьевич Эйлер для описания собственного судна – «минно-гиревого ледокола», - специально переоборудованной канонерской лодки «Опыт». Это было могучее дерзание технической мысли: канонерка была снабжена паровыми кранами, ронявшими на лед многотонные гири, а в подводной части находилось устройство для постановки мин. Гири должны были колоть лед, а мины – взрывать ледяное поле там, где оно не раскалывалось. В ноябре 1866 года между «Пайлотом» и «Опытом» устроили соревнование. Оказалось, что «буксир-ледорез» намного эффективнее. «Опыт» гирями эффектно проделывал во льду аккуратные круглые лунки, так что основная работа досталась минам. А это было и медленно, и дорого, и не безопасно. Так что об изобретении Эйлера вскоре предпочли забыть, а название «ледокол» досталось «Пайлоту» в качестве трофея, - как-то привязалось само собой.



Еще через пять лет, в 1871-м, в Европе приключилась необыкновенно морозная зима, такая, что вход в гамбургский порт замерз, парализовав всю торговую деятельность старинного купеческого города. Делегация немецких инженеров прибыла в Кронштадт, посмотрела на то, как бритневское изобретение лихо ломает лед, и купила у Михаила Осиповича чертежи, заплатив за них не щедрые 300 рублей. Вскоре акваторию гамбургского порта уже обслуживал пароход «Айсфукс» - «Ледяной лис», боровшийся со льдами не хуже «Пайлота». А потом ледоколы стали строить все.

Каким бы прекрасным мастером своего дела ни был архитектор, все равно в работу его рано или поздно, так или иначе, но вмешается заказчик, прервав полет фантазии творца ради реализации своих собственных задумок. Именно поэтому так интересно рассматривать дом, который архитектор создал не по заказу, а для себя. Доходный дом на Каменноостровском, 1-3 – это как раз такой случай. Юхан Фредерик, или, по-петербургски, Федор Иванович Лидваль строил его для себя и своей семьи.



Один из самых ярких столичных архитекторов рубежа XIX и ХХ веков родился весной 1870 года в Санкт-Петербурге. Отец его – Юн Петтер Лидваль – был потомком старого, но обедневшего шведского аристократического рода. Как и многие европейские аристократы, он приехал в Россию еще в молодости в расчете поправить свои дела и нажить состояние, которое можно было бы передать детям, да так и остался здесь. Женился, стал отцом семи детей, привык отзываться на русское имя Иван Петрович, записался в российское купечество. Основным источником благополучия семьи стала швейная мастерская «Иван Петрович Лидваль и сыновья», выросшая из маленького семейного предприятия в крупную компанию, получившую со временем статус «Поставщика Императорского двора». Разбогатеть настолько, как мечталось в юности, конечно, не получилось, но достойный уровень жизни достигнут был.

Как следствие, не было проблем и с образованием детей. Так, рисованию Федор Лидваль обучался не где-нибудь, а в учебном заведении барона Штиглица, а затем поступил в Высшее художественное училище при Императорской Академии художеств, где и получил диплом художника-архитектора. Ну, а дальше началась работа. Сперва небольшие проекты, - частные дома, в том числе – деревянные, загородные. А был потомок шведского барона по-настоящему талантлив, так что здания у него получались интересные, каждое – со своим лицом. Дальше – больше: приглянувшегося столичной публике молодого архитектора буквально передавали из рук в руки, так что сидеть в ожидании заказов Федору Ивановичу не приходилось. Были среди них такие, что он выполнял в одиночку, были – реализованные в союзе с другими архитекторами, но главное, что их хватало с лихвой. Этим, пожалуй, и объясняется столь немалое число зданий, построенных и спроектированных им в северной столице – четыре с лишним десятка за всего 20 лет. Причем многие из них были не просто отдельными особняками, а целыми жилыми комплексами, рассчитанными на одновременное проживание представителей различных сословий, как, например, всем известный Толстовский доходный дом между Фонтанкой и улицей Рубинштейна.

Надо сказать, что на рубеже веков Санкт-Петербург рос стремительно, и спрос на жилье в столице Российской Империи был как никогда высок. Поэтому очень многие представители дворянского сословия или купечества рассматривали строительство и содержание доходных домов, как более чем достойный «приварок», что-то вроде «пассивного дохода». Не удивительно, что о такой диверсификации своих доходов задумалась и матушка Лидваля – Ида Балтазаровна, к тому времени овдовевшая и управлявшая фирмой покойного супруга вместе со старшим сыном – Эриком Леонардом. Можно только представить себе, как она уговорила Федора Ивановича раздвинуть его плотный график заказов и заняться строительством для себя, но факт остается фактом: к 1904 году на Каменноостровском проспекте появился необычный доходный дом. Необычный в первую очередь потому, что построен он был щедро, с размахом, без стремления получить лишнюю копейку с каждого квадратного метра. А значит, - потолки были высокими, квартиры – просторными, а дворы – не колодцами, а открытыми, со скверами, фонтанами и обилием зелени. Мало того, в левом крыле поселилось все многочисленное семейство Лидвалей, а сам архитектор устроил в этом же доме свою мастерскую. Так что получилось настоящее семейное гнездо, - образцовая постройка стиля модерн, практически образец того, каким северный модерн должен быть в идеале. Причем не только красивая и максимально приспособленная для жизни, а еще и прибыльная: все-таки две трети здания предназначались под сдачу.

Федор Иванович прожил здесь 14 лет. Летом революционного 1917 года он, поняв, к чему все постепенно идет, отправил семью в Стокгольм, а чуть меньше года спустя, и сам покинул Россию. Он много что еще проектировал и строил в столице Швеции. Но такого уютного дома, как на Каменноостровском больше так и не создал.

Этот особняк на улице Восстания, что раньше называлась Знаменской, выглядит как настоящий дворец. Колонны и пилястры, тяжелый балкон, который поддерживают гипсовые атланты, обильная и разнообразная лепнина снаружи, мраморная лестница, роспись и золочение на стенах и потолках внутри, - такое оформление сделало бы честь дворцу кого-нибудь из великих князей. Но владельцами его были братья Мясниковы, потомки известной купеческой династии и наследники огромного состояния. А еще - фигуранты странной истории, от которой отчетливо пахнет какой-то гнусной уголовщиной.

(с)???

Купеческий род Мясниковых был не только одним из самых богатых, но и одним из самых известных в России. Основатель его – ростовский крестьянин Федор, Борисов сын, нажил состояние тем, что сперва просто торговал мясом в лавке, - откуда и пошла родовая фамилия, - потом стал скупать крестьянский скот по деревням, а затем развернул мясную торговлю на всю губернию. Когда и этого показалось мало, Федор Борисович занялся винными откупами и в считанные годы стал таким уважаемым купцом, что в доме его, бывая в Ростове, гостили члены императорской фамилии и высшие церковные иерархи.

Александр и Иван Мясниковы приходились основателю рода правнуками, и были представителями уже второго поколения династии, родившегося в столице. Купеческих корней своих они даже как-то стеснялись: оба были дворянами и детьми дворянина, пусть и не титулованного, оба сделали столичную карьеру. Старший, Александр, имел чин жандармского ротмистра и был адъютантом начальника Третьего отделения, младший, Иван, стал коллежским асессором, надворным советником и имел немалое влияние в сфере образования. А заработанное предками состояние работало на них обоих, позволяя вести истинно столичный образ жизни, не беспокоясь решительно ни о чем. В частности, - выстроить в 1857 году роскошнейший особняк на Знаменской, 45. Точнее сказать, строил его – утверждал с архитектором Александром Гемилианом проект, присматривал за ходом работ и так далее – Иван. Потому и вензель в картуше на боковом фасаде – его. Но жили здесь братья вместе.

Деньгами дворянских потомков купеческой династии управлял муж их тетушки – классический self made man того времени – сарапульский купец Козьма Беляев. Он и сам был человеком весьма не бедным, - обладателем миллионного состояния. А возможность опираться еще и на мясниковский капитал делала его практически неуязвимым игроком на любом секторе рынка, который привлекал его внимание. Поэтому занимался он и винными откупами, и рыбными промыслами, и торговлей лесом, владел заводами судостроительными литейными и спиртовыми, мебельной фабрикой и прилагающимся к ней модным мебельным салоном, да еще, вдобавок к тому, был одним из трех совладельцев Гутуевского острова в Петербурге, со всеми размещенными там производствами. Дела купца-миллионщика шли более чем успешно. Но осенью 1858 года, в момент наивысшего своего коммерческого успеха, он скончался от сердечного приступа. Это никого не удивило: Козьма Васильевич уже давно страдал «грудной жабой». Странные дела начались уже после его смерти.

Наследниками всего огромного состояния и многочисленных заводов-газет-пароходов Беляева стали братья Мясниковы. Вдове Беляева и одной из его сестер достались буквально крохи, а прочим родственникам – вовсе ничего. Завещание было признано подлинным и вступило в силу. Но тут из Сарапула приехал племянник Козьмы Васильевича и заявил, что документ – поддельный. Мало того, дошел аж до самого генерал-губернатора. Началось следствие. Но заявитель… внезапно умер. От холеры. Мать умершего спешно прибыла в столицу, попыталась продолжить тяжбу, но… тоже скончалась. А следом за ней – и нотариус, составивший некогда текст завещания. И оба свидетеля, чьи подписи заверяли подлинность завещания – тоже. Учитывая, какую должность занимал Александр Мясников, и какими тайными рычагами обладало всемогущее Третье отделение, эта череда смертей выглядит весьма подозрительно.

В отсутствие ключевых свидетелей спор вокруг завещания Беляева мог бы и затухнуть, но следователи оказались хоть и неспешными, но очень дотошными. И к 1871 году так-таки довели дело до суда. Разразился невероятный по силе скандал: обвинение в подлоге персон такого уровня, как братья Мясниковы было для столичной публики настоящим шоком. И, хотя суд присяжных и оправдал обоих, по репутации потомков купеческой династии был нанесен удар нешуточный. Александру пришлось оставить службу, а с Иваном и вовсе на фоне всех треволнений приключился удар и паралич. Вскоре братья покинули столицу и уехали в Ростов. А особняк на Знаменской, 45 был продан новым владельцам, причем намного дешевле, чем он стоил на самом деле.

Что ни говори, а вторая половина позапрошлого века была временем света. Нет, в прямом смысле слова. Мир стремительно входил в эпоху электричества. Эдисон, Тесла, Гебель, Лодыгин и множество других ученых-экспериментаторов работали над новыми системами освещения. Но первым среди них был петербургский изобретатель Павел Николаевич Яблочков. Патент на электродуговую лампу – «свечу Яблочкова» он получил 23 марта 1876 года.

Как это обычно и случается, идея «свечи» пришла изобретателю в голову совершенно случайно, в ходе абсолютно другого, отвлеченного эксперимента, посвященного электролизу. Да и сам прибор представлял собой конструкцию невероятно простую: две клеммы-«подсвечника», два угольных стержня, разделенных прослойкой диэлектрика, и тонкая металлическая перемычка-стартер наверху. Если подать на клеммы напряжение, между стержнями загорается электрическая дуга, яркости которой хватает чтобы осветить не маленькую комнату. Стандартная «свеча» горела часа полтора. В общем, просто, как все гениальное.



Интересно другое: путь от идеи до изобретения оказался невероятно коротким. Менее года потребовалось ученому для того, чтобы собрать действующую модель осветительного прибора, обосновать принцип его работы и запатентовать новинку, причем, - что было сделано очень грамотно, - не где-нибудь, а в столице моды – Париже! Еще короче оказался путь от получения патента до первой публичной демонстрации «свечи». Уже 15 апреля все того же 1876 года на выставке физических приборов в Лондоне Павел Николаевич зажег четыре своих светильника, осветив ярким, чуть синеватым светом экспозицию парижской фирмы «Бреге», представителем которой он на ту пору являлся.

«Свечи Яблочкова» настолько впечатлили публику, что о них заговорили по всему миру. «Свет приходит к нам с севера, из России», «Россия – родина электричества», «Русский свет – чудо нашего времени» - это заголовки не из отечественных ура-патриотических изданий, а из прессы европейской, к нашей стране традиционно настроенной скептически. Меньше чем через полгода новомодными светильниками, заключенными в разноцветные стеклянные шары, были освещены лучшие парижские магазины, потом настала очередь Лувра, авеню де л’Опера, а в 1878 году «русский свет» воссиял на Всемирной выставке в Париже.

Одновременно нечто подобное происходило и в Лондоне. Там электрические огни загорелись на набережной Темзы, в Вест-индских доках, на мосту Ватерлоо, в отеле «Метрополь», еще в добром десятке локаций. А потом настала очередь Германии, Испании, Бельгии, Швеции, в Риме «свечами Яблочкова» осветили Колизей. Еще несколько лет, и в список покоренных российским изобретением городов вошли Калькутта, Мадрас, Сан-Франциско. И даже Петербург, где к новинкам отечественного происхождения всегда относились прохладно. А уже за ним – Москва, Нижний Новгород, Гельсингфорс, Киев, Одесса и так далее.

Это был однозначный триумф. Но Павлу Николаевичу было не до того. Право на производство электрических фонарей он передал «Генеральной компании электричества с патентами Яблочкова», львиная доля акций которой принадлежала фирме «Бреге» и российскому «Товариществу электрического освещения и изготовления электрических машин и аппаратов П. Н. Яблочков-изобретатель и Ко». А сам довольствовался весьма скромными по сравнению с прибылями обеих компаний роялти. Бизнес его не интересовал. Благодаря широкому распространению «свечей» у русского изобретателя появились деньги и время на новые исследования. Генератор и трансформатор переменного тока, электромагнит с плоской обмоткой, уникальная для своего времени система «дробления электричества», позволявшая создавать целые цепи из электродуговых «свечей», - список изобретений российского конструктора можно продолжать очень долго.

То, с какой скоростью и охватом распространился по миру «русский свет», просто поражает воображение. Ни одно другое изобретение в области электротехники этот рекорд до сих пор не побило. Но, как это часто бывает, мода оказалась скоротечна. И уже в середине 1880-х на смену «свечам» пришли вакуумные лампы. Более экономичные, хотя и не такие яркие.

Всему цена – копейка

Чтобы управлять страной, нужно многое. Армия. Флот. Собственная валюта. Пожалуй, валюта – важнее всего: будут деньги, - будет и флот с армией. Ну, а если в каждом регионе, а то и вовсе крупном городе в ходу своя собственная валюта, - порядка не жди. Какая уж тут централизованная власть, если в стране даже монеты разные!



Примерно так и обстояли дела в конце правления Василия III, в начале XVI века. Русские земли уже объединились вокруг Москвы, властная вертикаль крепла, налаживалась торговля, отстраивалась система налогов и податей. Но только вот беда: монету по-прежнему чеканили каждый свою, причем различие было не только во внешнем виде денег из разных регионов, но и в их весе, и даже в качестве используемого для чеканки серебра. Именно серебро было основным драгоценным металлом, служившим материалом для изготовления денег, - золотые монеты были редки и в общий оборот практически не поступали, а ордынские медные пулы к тому времени встречались нечасто.

В обороте были монеты номиналом в одну денгу, или в пол-денги. Причем те, что чеканились в Новгороде, были потяжелее и назывались «новгородками» и несли на себе изображение всадника с копьем, а те, что выпускались в Москве, весили примерно вдвое легче и именовались «московками», а всадник на них был вооружен саблей. При этом одновременно свою собственную монету чеканили Рязань, Тверь, Псков, Волоцкий удел, а сверх того ходили монеты персидские и европейские, тоже различного достоинства и вида. Можно было бы решить проблему, приняв курс серебра по весу, но и весы повсюду были разными! Короче говоря, анархия была полнейшая.

Этим, кстати, на ту пору активно пользовались фальшивомонетчики. Монету можно было «подстричь» - обрезать по чуть-чуть с краев, перебить – нанести на более легкую изображение, как на более тяжелой, а то и вовсе подделать, отлив вместо серебра из олова и сурьмы. Конечно, за подделку денег можно было пострадать весьма серьезно, вплоть до потери правой руки, а то и головы, но уж больно велико было искушение! Так что к общему финансовому хаосу добавлялось еще и «похудение серебра» - ухудшение качества металла, снижавшее доверие к внутренней валюте Руси.

Василий III собирался навести в этой области порядок, но не успел, загадочным образом очень быстро умерев в возрасте отнюдь не преклонном, - ему исполнилось всего 54 года. Сын его Иван был еще слишком мал для того, чтобы править государством и проводить какие бы то ни было реформы, так что задумка навести на Руси порядок с деньгами досталась в наследство молодой вдове – Елене Глинской. Вот по ее-то указу, оглашенному 20 марта 1535 года, чехарде с весом монеты и пришел конец.

Вся старая валюта изымалась из обращения и заменялась новой, чеканить которую могли всего четыре монетных двора – в Москве, Твери, Пскове и Новгороде. Из одной гривны – серебряного слитка весом в 204 грамма – полагалось чеканить 300 монет с новгородским дизайном, получивших название «копейки» за то, что на них был изображен копейщик, или 600 «московок». Самой мелкой монеткой стала «полушка», весившая в четыре раза меньше копейки. Собственно, с этого момента и можно отсчитывать историю той денежной системы, какой мы ее знаем – с рублем, состоящим из ста копеек.

Разумеется, последователи легендарного Федора Жеребца – первого отечественного фальшивомонетчика Руси, официально упомянутого в летописях, - продолжали свою работу, подделывая теперь уже новые деньги. Но буквально несколькими годами позже подделка монеты была приравнена к государственным преступлениям, за которые казнь полагалась публичная и совсем уж лютая. Преступники устрашились и число их резко уменьшилось.

Наладилось, кстати, дело и с весами. Да и со всем остальным – тоже. Меры веса, длины и объема, ранее называвшиеся в разных землях одинаково, но на деле отличавшиеся друг от друга, были унифицированы. Так что теперь каждый мог проверить, сколько золотников серебра в рубле.

Дом Мертенса – впечатляющую постройку в стиле модерн на Невском, 21 с ее огромными, в четыре этажа, застекленными арками, - знают решительно все. Это одно из самых впечатляющих зданий главной магистрали северной столицы. Но о его владельце известно совсем немногое. Между тем, строение это – свидетель истории о том, как саксонский скорняк стал купцом, а его сын - законодателем моды в имперском Петербурге, одевавшим в меха всю богемную публику рубежа веков.

(с)???

Фридрих Людвиг Мертенс, родившийся в 1812 году в городке Зальцведель, что в земле Саксония-Анхальт, был человеком не слишком везучим. Вроде бы все у него в жизни получалось, но как-то наперекосяк. Выросший в небогатой семье, он освоил перспективнейшую в денежном плане профессию – стал скорняком и мог сшить все, что угодно – от собольей шапки до горностаевого палантина. У него практически не было конкурентов! Но прокатившаяся по Европе волна революций и войн ввергла народ в такую беспросветную бедность, что работы для элитного специалиста по предметам роскоши просто не было. Пробедовав какое-то время в родном городке, он решил поехать туда, где меха носят, как гласила молва, постоянно, - в далекую и снежную Россию. А тут обстановка оказалась строго противоположной: товар был востребован, но конкурентов было столько, что лишь успевай поворачиваться! В общем, жизнь у скорняка была не сахар.

Впрочем, через какое-то время дела пошли успешнее: Фридрих Людвиг записался в купцы, смог себе позволить в 1841-м открыть собственную лавку в Гостином дворе, а потом – скорняжную мастерскую на Невском, 50, стал известным в столице торговцем мехами и вскоре женился, выбрав себе невесту среди питерских немцев – Эвелину Флорентину Феррин. Вот только петербургский климат и тогдашний уровень развития медицины никак не позволял скорняку обзавестись многочисленным потомством: из восьми его детей, родившихся с 1836 по 1853 годы, пятеро умерли, не прожив и года. Вскоре после рождения младшего ребенка, скончалась супруга Мертенса, а в 1877 году умер от тифа он сам и его старший сын Генрих. Сами того не ожидая, скорняки оказались в группе риска: работая с мехами, поставлявшимися с дальних окраин России, они сплошь и рядом сталкивались с такой мелкой неприятностью, как платяные блохи, а то и вши. Кто же знал, что именно эти насекомые являются переносчиками тифа, эпидемия которого накрыла северную столицу в конце 1870-х!?

Младший сын Мертенса, которого назвали так же, как отца, Фридрихом Людвигом, при рождении, кажется, получил всю ту удачу в делах, какой не хватало его родителю. Впрочем, ему не пришлось начинать дело с нуля, да и войн с революциями к тому времени не было и пока не ожидалось. Поэтому отцовский бизнес он развил буквально до предела. Будучи младшим сыном и не надеясь на большое наследство, Мертенс потратил время своей юности на получение хорошего образования и был, в первую очередь, отличным экономистом. Он понимал, что готовое изделие стоит в разы дороже материала, из которого оно пошито. Поэтому хотя он и не закрыл старую лавку в Гостином дворе, главное внимание уделялось новому предприятию – большому ателье меховой одежды на Невском, 21. Меха для него закупались решительно со всего света, так что, чем черт не шутит, может быть, можно было среди них отыскать и мексиканского тушкана с шанхайским барсом. Стремясь подчеркнуть всемирный масштаб своего бизнеса, Фридрих Людвиг младший выбрал символом своей компании белого медведя, по-хозяйски подмявшего под себя земной шар.

Наличие у представителя аристократии и артистической богемы зимнего гардероба от Мертенса вскоре стало настоящим показателем статуса, так что в клиентах у сына скорняка числились даже члены императорской фамилии, а меховые туалеты из его ателье были нарасхват в Париже, Берлине, Брюсселе, Лондоне, не говоря уже о Риге и Нижнем Новгороде. Как же тут было не вложиться в поддержание имиджа? И вот, на месте старого дома на Невском, 21 вырос новый роскошный магазин, построенный в 1911 году архитектором Марианом Лялевичем. Тот самый Дом Мертенса, который знают решительно все, с окованными бронзой дверями, гигантскими окнами и, - вот роскошь! – даже лифтом. Очень было популярное место у столичных модников.

А одновременно с ним тот же архитектор выстроил для хозяина модного мехового дома маленький особнячок на Каменном острове, на Западной аллее, 1. Очень продуманный и уютный.

(с)???

В нем Фридрих Людвиг и жил до самой революции, появляясь в своем ателье лишь изредка. Да и то, чаще всего для того, чтобы полюбоваться фонтаном во дворе – фигурой белого мишки, прибравшего к лапам весь земной шар.

Среди невзрачных и серых домов Лиговского проспекта этот особнячок, похожий на венецианское палаццо, каким-то чудом перенесенное на невские берега, выглядит не просто аристократично, а даже как-то франтовато! Чугунные фонари на стенах, чугунные же колонны портика, обрамляющего входную дверь, сказочная кружевная ограда, отделяющая от шумной улицы примыкающий к дому садик. Эта выставка художественного литья – не спроста. Владельцем особняка был Франц Фридрих Вильгельм Сен-Галли, которого в Петербурге попросту именовали Францем Карловичем, - «чугунный король» северной столицы.

(с)

Родившийся в прусском провинциальном городке, Франц Сен-Галли был сыном таможенного чиновника, - дворянина, но совсем не богатого, занимавшего высокую должность, но не стяжавшего состояния. Отец его покинул этот мир рано, наследство оставил скудное, пенсию нищенскую, а детей, носящих его славную фамилию осиротело аж шестеро. Так что волей, неволей, а Францу Фридриху Вильгельму, как старшему сыну и человеку почти взрослому, - ему как раз исполнилось 17, - не оставалось ничего иного, как искать себе заработок.

Первое же место работы накрепко связало его с Россией: это была местная, немецкая компания, торговавшая русскими товарами, куда его взяли, как сейчас бы сказали, «продажником». Через пару лет молодого торгового агента повысили, переведя в филиал в Санкт-Петербурге, где он и остался до конца жизни. Сперва – перешел в другую торговую компанию, потом – стал помощником бухгалтера на литейно-механическом заводе Чарльза Берда. Того самого Берда, кстати, что прославился строительством первого российского парохода. Опыта молодой пруссак при этом накопил немало. А вот с капиталом дело как-то не задалось. Поэтому, когда ему стукнуло 28, Франц Сен-Галли решил открыть свое дело. И жениться.

С браком все получилось прекрасно: молодой перспективный служащий крупной компании оказался подходящей партией для купеческой дочки, причем в дальнейшем у молодых все сложилось хорошо и счастливо. Но как откроешь свой бизнес, если всех денег у тебя – твое месячное жалование? Неплохое, скажем прямо, даже по петербургским столичным меркам, но без избытка.

Стартовый капитал пришлось занимать по знакомым. На одолженные несколько тысяч рублей Франц Карлович купил участок земли на Лиговке, бывший прежде чьим-то огородом, нанял дюжину работников, и открыл металлическую мастерскую. Главной ее продукцией были кровати и жестяные миски.

Товар оказался неожиданно ходовым, и дело пошло! Буквально через несколько лет мастерская превратилась в завод, а потом – в целую промышленную империю. Чего только здесь не производили! От кованных решеток до фонарных столбов, от надгробных памятников до фонтанов, от водопроводных труб до ванн и крышек канализационных люков. Кстати, именно тут, на заводе Сен-Гали был сконструирован первый отечественный радиатор парового отопления – та самая легендарная чугунная «гармошка», что по сию пору выпускается практически без изменений.

Имел Франц Карлович также непосредственное отношение к созданию в северной столице сети общественных туалетов. По легенде, на этот проект был потрачен пресловутый «дунькин капитал» - немалое по размеру наследство известной питерской куртизанки и бандерши, завещанное ею казне. Казна, если верить рассказам, принимать «позорные деньги» отказалась, и Франц Сен-Галли предложил израсходовать их на общее благо, соорудив отхожие места по всему городу.

Нарядный особняк рядом с заводом «чугунный король» построил, в общем-то, для супруги. Промышленник боялся, что, поскольку он старше жены, то может умереть раньше ее, а потому постарался обеспечить ей безбедную жизнь, создав маленький шедевр – образец комфорта. Дом, оборудованный по последнему слову техники, с собственной котельной, горячей водой и паровым отоплением, с приточной вентиляцией и незамерзающими световыми фонарями на крыше, с прачечной, кухней, конюшней, - абсолютно самодостаточное жилище, уютное в любое время года. Но так сложилось, что супруга его умерла рано, и Франц Сен-Галли стал жить в этом доме сам, до последнего лично продолжая руководить своим головным предприятием, благо заводская контора находилась от его жилья буквально в десятке метров, а окна заднего фасада смотрели прямо на завод. Здесь он и скончался летом 1908 года в окружении чад и домочадцев, свято уверенный в благополучном будущем созданной им промышленной империи.

Добрый хозяин, - если он, конечно, настоящий хозяин, - всегда старается подсчитать, чем и в каких количествах он владеет, что пришло в негодность, а что еще может послужить, потому что от этого непосредственно зависит его благосостояние в будущем. Если же во владении у тебя не один дом и двор, а целая держава, раскинувшаяся на полконтинента, такие подсчеты становятся жизненно необходимыми. Думается, именно этими соображениями и руководствовался Петр I, подписывая 4 февраля 1719 года указ о переписи населения.

(с)???

Разумеется, переписи на Руси проводились и до него. Но считали не людей, а «дымы» - то есть жилые постройки, поскольку единицей налогообложения служил жилой двор. Зачем же государю Императору потребовалось переходить на перепись поголовную, а, точнее, подушную? Дело в том, что Северная война постепенно подходила к концу, и Петру I хотелось понимать: насколько велики ресурсы, которыми он обладает?

Предвидя наступление мирных времен, но не желая распускать по домам с таким невероятным трудом созданную армию, он планировал размещать войска по частным квартирам. А для этого необходимо было узнать, - достаточно ли велики возможности страны для организации постоя, можно ли собрать с народа должный объем налогов для оплаты постоя? Вот с этой-то целью и требовалось «взять сказки у всех, чтоб правдивыя принесли, сколько у кого в которой деревне душ мужеска пола». На сбор информации был отведен год.

Одного не учел самодержец всероссийский, - того, что народ, ему подвластный, прост, но хитер, причем той самой хитростью, к описанию которой более всего подходит словечко «ушлый». Ведь дать правдивые сведения, или, как это тогда называлось, «сказки», значит раскрыться перед государством, как говорится, подставиться! Мало ли какие там, наверху, потом платежи начислят! И на местах стали хитрить.

Сперва перепись попросту затянули, ссылаясь на непогоду, недавние эпидемии и прочие факторы из числа обстоятельств непреодолимой силы. Потом прикинулись, что не поняли указа, и людей пересчитали, но не всех, включив в списки крестьян владельческих, но не включив дворовых. Ну, а потом, уточняя списки, и вовсе позаписали половину крепостных давно умершими. Так, на всякий случай, для сохранности кошелька.

Тут Петр Алексеевич, как это было ему свойственно, осерчал, и послал на места своих гвардейцев, дав им наказ «заковывать в железа» местных чиновников вплоть до губернаторов, если вдруг поданные сведения покажутся хоть в чем-то подозрительными, и держать их в цепях, пока данные не будут уточнены. Суровые меры оказались действенными: было выявлено 20 с лишним тысяч утаенных от переписи душ. Но все равно процесс затянулся, так что только в 1722-м царь смог достоверно узнать, что среди подданных его около пяти миллионов мужчин, а женщин – не считано, потому что их и не считали вовсе.

Тут настал момент для реализации того самого плана, ради которого и придумывалась перепись, - «раскладки» полков по налогооблагаемым территориям. Подушные ведомости решили еще раз проверить, и обнаружили, что даже содержание под стражей ответственных за перепись чиновников не помешало помещикам утаить огромное число народу. Царь только развел руками, и, скрепя сердце, повелел перенести введение подушного налога на начало 1724-го. А потом – еще на пару месяцев. А потом, и вовсе на 1725-й. И, наверное, дожал бы процесс до конца, да только 28 января 1725 года его не стало, и все исполнители смогли вздохнуть спокойно.

Уточнение данных по переписи как-то само собой сошло на нет, и налогообложение ввели на основании тех данных, какие были. Пришлось по 80 копеек с каждой души – крестьянской, или купеческой, а с раскольников – против того вдвое, за что в народе им приклеили прозвище «двоедане». Подушные переписи с тех пор проводили регулярно, но промежутки между ними были немалые, что давало возможность для множества махинаций в стиле Павла Ивановича Чичикова.
Но это уже было потом.

Когда заходит речь о компьютерах, в первую очередь звучат имена Уотсона и Джобса, бренды IBM и Apple, так что невольно создается впечатление, что практически все, сделанное в этом направлении, происходит исключительно из-за океана. Между тем, ровно 70 лет назад, 4 декабря 1948 года Государственный комитет Совета министров СССР по внедрению передовой техники в народное хозяйство зарегистрировал авторское свидетельство № 10475 на изобретение электронной вычислительной машины. Легендарный американский ЭНИАК – электронный числовой интегратор и вычислитель – появился на свет совсем немногим раньше, осенью 1945-го.



Отцами отечественной компьютерной эры стали двое ученых – Башир Рамеев и Исаак Брук. Справедливости ради нужно признать, что «запальным шнуром» их работы над электронным вычислителем стала информация о создании ЭНИАКа. Но само направление научного поиска и воплощение идеи было исключительно отечественным: разработки, которые велись в Лаборатории электросистем Энергетического института Академии наук СССР, шли совсем иными путями, нежели у заокеанских коллег. И, нельзя не признать, шли намного быстрее. В 1947 году ученые начали работу над задачей, в основе которой лежала всего лишь информация о том, что вычислительная машина, элементной базой которой служат вакуумные электролампы, возможна. В августе1948-го была представлена принципиальная схема такого аппарата, описание основных управляющих команд в двоичном коде и принцип ввода информации при помощи перфоленты. А в декабре того же года полностью готовое и проработанное изобретение было представлено научному сообществу СССР.

Эта скорость работы объясняется очень просто: к 1947 году в СССР уже был накоплен значительный опыт конструирования разнообразной вычислительной техники. В 1936-м был сконструирован Гидравлический интегратор Лукьянова, вычислительная машина для решения дифференциальных уравнений в частных производных. Первая в мире и единственная в своем роде. Звучит странно, но вычислительные действия в ней производились при помощи воды, перетекающей из объема в объем. Эти машины, совершенствуясь с течением времени, применялись до начала 1980-х, когда ЭВМ, наконец, приобрели достаточные быстродействие и функционал, чтобы превзойти их в точности и скорости вычислений. Да и один из изобретателей первой советской ЭВМ – Исаак Брук - прославился тем, что в 1939-м создал механический дифференциальный анализатор высокой точности. Правда, размеры у этой машины были более чем внушительные, она занимала свыше полусотни квадратных метров площади. Но зато позволяла решать системы дифференциальных уравнений до шестого порядка. Собственно, за это Исаак Семенович и получил звание член-корреспондента Академии наук. Иными словами, изобретая первый советский компьютер, Брук и Рамеев по меткому выражению классика «видели дальше всех, потому что стояли на плечах гигантов».

Ну, а дальше все пошло как по нотам. В 1950-м заработала первая в стране ЭВМ - Малая электронная счётная машина, созданная лабораторией академика Лебедева, чуть позже, но примерно в то же время – ЭВМ М-1, сконструированная под руководством Брука по эскизам Рамеева на основе их зарегистрированного в 1948-м изобретения, а в 1953 году пошла в серию ЭВМ «Стрела» - ее прямой «потомок». И дальше, и дальше, и дальше.

Самое интересное, что в то же самое время и вплоть до 1955-го в СССР продолжалось обличение кибернетики как лженауки и «продажной девки капитализма». Произносились все полагающиеся лозунги, делались громкие заявления, но исследования в области вычислительной техники не только не останавливались, а всемерно поощрялись. Просто направление их было иным, нежели на Западе: курс был взят не на создание искусственного интеллекта, для которого на ту пору еще не было необходимой научной базы, а на достижение максимальной точности и скорости вычислений.
Выяснить, какое направление было более перспективным, так и не удалось: распад СССР смешал все карты.

«Старье берем! Кости-тряпки берем!» История одного из весьма значительных состояний дореволюционного Петербурга началась именно с этого заунывного громогласного клича, регулярно раздававшегося в городских дворах. Дело в том, что купец 1-й гильдии Маркус Вульфович Зив начал свою трудовую биографию в качестве старьевщика. Была в свое время такая весьма полезная профессия.



Отношение к вещам и уж, тем более, к дорогим мануфактурным, промышленного производства товарам было в дореволюционной России весьма рачительным, причем даже в зажиточных домах. Ничто не выбрасывалось бездумно. Всему находилось применение, как минимум, до той поры, пока тот или иной предмет мог хоть как-то служить. Но и потом его не несли на свалку, а отдавали «санитарам городских дворов» - старьевщикам, выручая за сданные предметы мелкие, но все-таки деньги. Что там говорит, если забирали даже кости, оставшиеся от обеда!? Поэтому зрелище такого специалиста по вывозу ненужных вещей, перемещавшегося по городу на телеге, или пешком, толкая перед собой заваленную разнообразнейшим хламом тачку, было вполне привычным.

Может показаться странным, но ремесло старьевщика – муторное и довольно-таки грязное, - было делом вполне прибыльным. Во-первых, тут работал принцип секонд-хэнда: кому-то старье, а кому-то обновка. Так что часть добычи, купленная за гроши, перепродавалась тем, кто в ней нуждался, уже значительно дороже. А во-вторых, работа с вторсырьем при определенных объемах приносит неплохие деньги. Тряпье, которое невозможно было продать, скупали бумажные фабрики, кости – предприятия, производящие клей и так далее. Вот на этих-то манипуляциях с раздельным сбором мусора Маркус Вульфович и поднялся. Сперва ходил по дворам сам, потом сколотил целую артель старьевщиков, дальше – больше. В 1890 году он стал купцом, а в 1897 вступил в 1 гильдию, то есть получил право жить и заниматься бизнесом без оглядки на черту оседлости, - где угодно. Разумеется, для него, поднявшегося из самых низов, «где угодно» могло означать только одно – столицу, Санкт-Петербург.

Именно здесь, в городе на Неве Маркус Зив и стал нетитулованным «тряпичным королем». Похоже, на него работали старьевщики всей европейской части России: откуда только не свозилось тряпье на купленный им склад на Гутуевском острове! То, что можно было продать, - реализовывалось в лавке, расположенной там же, на Динабургской (ныне – Двинской) улице, 11. А остальное тщательно вываривалось, измельчалось и отправлялось на царскосельскую бумажную фабрику. Денег это приносило немало, благо и объемы были весьма и весьма значительными.

К 1905 году Зив, которому на ту пору исполнилось 53 года, «дозрел» до того, чтобы обзавестись родовым гнездом. К этому располагало решительно все: солидный бизнес, высокий статус в обществе, положение в еврейской общине Петербурга, пятеро сыновей и три дочки, - в общем, жизнь удалась, и для счастья не хватало только красивого особняка. Поэтому чуть больше чем за год на Рижском проспекте, 29, в месте приличном, но не слишком элитном, на разумном удалении от склада и лавки вырос очаровательный дом в модном на ту пору стиле северного модерна. Построил его архитектор Борис Гиршович, известный по проекту Большой хоральной синагоги. От былого великолепия сегодня сохранилось немногое, но, судя по тому, какой витраж украшает широкое арочное окно, - «тряпичный король» на стройку не поскупился. Мастерская «Макс Франк и компания» ширпотребом не занималась, все ее витражи – из безукоризненного цветного стекла, в добротных свинцовых переплетах – были штучными и невероятно дорогими. Сохранилась с начала прошлого века лепнина на стенах и потолке, камин из итальянского мрамора, дубовые панели на стенах. Короче говоря, это был не просто дом, а вершина успеха бывшего старьевщика, воплощенная мечта всей его жизни.

Прожить в этом роскошном особняке Маркусу Вульфовичу довелось недолго: в 1907 году он покинул этот мир, а прибыльным тряпичным бизнесом занялись его вдова и сыновья, основавшие фирму «Маркуса Вульфовича Зив Наследники». Впереди у них было целых 10 лет успешного бизнеса.

В хорошем проекте поучаствовал, в интересном.
Получилось познавательно, добротно, в старом добром духе отечественных документальных исторических фильмов. Я доволен. :-)



</lj-embed></div>

Роскошь по средствам

На набережной Обводного канала этот особняк, стоящий прямо напротив Воскресенского храма, выглядит чужеродным как заплатка, выпадает из стилистики окружающей застройки. Барочной формы фасад, богатая лепнина, пилястры коринфского ордера, - кажется, кто-то просто ради шутки взял старинный дом с Литейного или Невского, да и закинул его на промышленную окраину Петербурга. Перед нами – очередное свидетельство бизнес-успеха середины XIX века.

(с)???

Владельцем этой весьма примечательной постройки был не банкир и не внезапно разбогатевший купец-нувориш, а человек, заработавший пусть и сравнительно небольшое, но состояние собственными руками. Звали его Тимофей Петрович Дылев, и был он крепостным крестьянином из села Давыдково Романов-Борисоглебского уезда Ярославской губернии. Большим мастером во всем, что касалось штукатурки и лепного декора, а еще, как оказалось, отличным организатором и «продажником», умевшим получать такие заказы, которые и не снились его конкурентам.

К концу первой трети позапрошлого века крепостное право в России превратилось в явление странное: крестьяне, находившиеся в личной зависимости, все чаще оставляли землю и отправлялись на отхожий промысел, рассчитываясь с помещиком не «натуральным продуктом», а частью своего заработка. Живыми деньгами. Вот и Тимофей Дылев с четырьмя его старшими сыновьями в начале 1830-х тоже отправились на заработки, причем не куда-то там, а прямиком в столицу. Продавать свое ремесло.

Петербург на ту пору строился и перестраивался весьма активно, так что каменщики, маляры, штукатуры были на берегах Невы востребованы необыкновенно. Мало того, имелся в городе проект, требовавший постоянного притока рабочих строительных специальностей. Многолетний долгострой, вызывавший у тогдашней градозащитной общественности колики одним своим видом – храм преподобного Исаакия Долматского. Исаакиевский собор, который среди благородной рукопожатной публики было принято называть «чернильницей» и критиковать за безумную дороговизну и постоянные переносы срока сдачи объекта. С него и началась столичная карьера дылевской артели.

Со временем бригада доросла и до собственных заказов – государственных и частных. Дылевы работали в Зимнем дворце и Новом Эрмитаже, занимались внутренней отделкой Сената и Синода и Мариинского дворца, петергофского вокзала и дворца князя Юсупова. Как крестьянину Тимофею удавалось выбивать для своей артели такие задачи, - загадка. Объемы работ были серьезными, но и платили за высококвалифицированный труд весьма основательно: лепнина делалась по эскизам самых знаменитых архитекторов того времени – Александра Брюллова, Николая Бенуа, Гаральда Боссе.

Средств на жизнь в столице хватало. Теперь можно было подумать и о собственном доме, - не оставаться же сапожником без сапог?! Но земля на центральных улицах города была мастеру не по карману. И Дылев старший купил участок в самом приличном месте из относительно скромных – на Обводном, 155, там, где «чистый» город уже заканчивался, а рабочая окраина еще не начиналась. Зато уж в строительство глава штукатурной артели вложился как мог. Проект заказал одному из архитекторов, эскизы которого воплощал в жизнь, дом построил большой и добротный, а на лепнину и вовсе не поскупился, благо за нее платить не надо было никому. Особняк должен был стать не просто родовым гнездом, а еще и наглядной рекламой владельца.

К 1850 году строительство было закончено. А вот выкупиться из крепости и обрести свободу семейству Дылевых удалось только лет через десять, совсем незадолго до реформы Александра II. Уж больно не хотелось помещику терять постоянный источник дохода, да еще такой значительный.

Артель к тому времени превратилась в огромный коллектив, работавший под руководством четырех старших сыновей Тимофея Петровича - Ивана, Петра, Александра и Полуекта. Покинув крестьянское сословие они, не особо гонясь за статусом, записались в мещане. А младший – Алексей Тимофеевич – стал купцом третьей гильдии. Дом его, выстроенный в престижном районе на Малом проспекте Петроградской стороны, был обильно украшен пышной лепниной.
Братья постарались. По-родственному.

Ты ж историк (тм) :-)))

Пожалуй, лучший ребус на историческую тематику за очень-очень долгое время :-))

(с)???

Человечеству всегда не хватало в жизни ярких красок. Поэтому красители – кармин, пурпур, индиго – зачастую оказывались важны не только для развития моды, но и для экономики целых стран. Но королем всех красок долгое время оставался ультрамарин, он же - ляпис лазурь. Были времена, когда его продавали за золото по весу, гран за гран. В середине XIX века этот краситель был уже не столь дорог, но все равно, цена его определенно «кусалась», а французская фирма «Братья Дешан», наладившая производство синтетического ультрамарина, процветала. Но процветание это было недолгим.



Человеком, наладившим производство ультрамарина в России, да еще и такого, что качество его превосходило импортные образцы, был российский подданный немецкого происхождения Георгий Иванович Веге, неплохой химик и еще лучший предприниматель. Под свой, как сегодня сказали бы, стартап он приобрел участок земли на берегу Невы. Причем, будучи человеком расчетливым, землю выбрал с умом. Дело в том, что рядом располагалось загородное хозяйство Александро-Невской лавры – небольшой монастырь, или, как это еще называется, киновия. А монастырь, - это значит, как минимум, дорога, причем добротная. То есть внешне дикий, а потому недорогой участок между Невой и Оккервилем имел хороший подъезд, да еще и выход к Неве – тоже немаловажной в питерских условиях транспортной артерии и источнику воды, необходимой для выработки ультрамарина.

В 1876 году завод, получивший в честь выгодного соседства название «Киновиевский», заработал. Да так успешно, что очень скоро продукция его не только насытила российский рынок, но и стала поставляться за рубеж. При этом Веге отчаянно демпинговал. Если раньше цена на ультрамарин, поставлявшийся из Европы, могла достигать 120 рублей за пуд, то теперь дельта цен составляла от 3 до 20 рублей. Иностранные конкуренты были вынуждены покинуть российский рынок, а московское подразделение «Братьев Дешан» и вовсе закрылось, оказавшись нерентабельным.

Дела промышленника пошли в гору, и в 1890 году он выстроил на территории завода роскошный особняк в модном на ту пору стиле эклектики. Лестницы с чугунными перилами, богатая лепнина, широкие витражные стекла, - эта постройка сделала бы честь и городскому центру. Но хозяин первого российского ультрамаринового завода предпочитал жить поближе к своему детищу. Это была нормальная для своего времени практика – строить хозяйское жилье прямо на производстве. Здесь Георгий Веге и прожил 22 счастливых и весьма деятельных года.

(с)

Прожил бы, наверное, и больше, но стремление контролировать жизнь предприятия в режиме 24/7 не доводила до добра никого из промышленников той поры. Технология выработки высокоценного красителя была далека от экологически чистой, - предполагала двухэтапный обжиг смеси алюмосиликата с серой, содой, битумом и еще полудесятком различных веществ. Из заводских печей валил густой желтоватый дым, пахнущий как вулканический выброс, и вдыхание его сохранению здоровья явно не способствовало. Кстати, сын промышленника – Роберт Веге, ставший в 1912-м наследником отцовского предприятия, - при первой же возможности жилье сменил, выстроив себе дом на Крюковом канале.

Успешность ультрамаринового бизнеса напрямую отражалась на быте рабочих. В то время, как работники большинства предприятий столичного Петербурга жили в бараках и были обеспечены весьма немногими социальными благами, на Киновиевском заводе царил едва ли не развитой социализм: было построено вполне приличное жилье, больница, школа, существовал определенный соц.пакет и начислялись пенсии. В общем, предприятие было образцовое. Это совершенно определенным образом отражалось и на результатах труда. В 1896 году на Всероссийский промышленной и художественной выставке в Нижнем Новгороде Киновиевский завод получил премию за высокое качество продукции и право использовать на упаковке изображение государственного герба, даровавшееся лишь избранным производителям.

На месте первого ультрамаринового завода Российской империи сегодня продолжает работать предприятие-наследник – НПО «Пигмент». Судя по всему, дела у него идут неплохо. Но особняк отца основателя постепенно ветшает, разрушается и скоро, похоже, от этого свидетельства коммерческих успехов Георгия Веге не останется ничего.

Чем пахнут ремесла

Парадная столовая в стиле Ренессанса, огромный танцевальный зал, украшенная изящной лепниной гостиная, курительная комната в мавританском стиле, - особняк купца Брусницына на Кожевенной линии Васильевского острова, 28 был образцом того, как должно выглядеть жилище успешного человека. Вот только гости в нем бывали реже, чем, должно быть, хотелось хозяину. Уж больно атмосфера там была специфическая. Пахло плохо.

(с)

Николай Мокеевич Брусницын был человеком предприимчивым. Крестьянин из Тверской губернии, скопивший достаточно денег, чтобы выкупиться из крепости, он приехал в столицу в первой половине 1840-х, и первые несколько лет потратил на то, чтобы осмотреться, понять, какой бизнес в Санкт-Петербурге будет наиболее успешным. А потом приобрел на Васильевском острове кусок земли и двухэтажный дом. В доме поселился сам, а рядышком, чтобы было удобнее контролировать рабочий процесс, устроил кожевенную мастерскую. Небольшую, всего на десяток работников, зато получавшую среди прочего военные заказы. Запах от этого производства шел не самый приятный, но зато все под боком, под хозяйским присмотром.

Постепенно мастерская росла, так что всего через несколько лет превратилась в целый завод, число работников стало измеряться сотнями, а сам Николай Мокеевич именовался уже не крестьянином, а купцом. Грамоте он, правда, так и не выучился, зато деньги считать умел как никто другой. А вот сыновья его – Николай, Александр и Георгий были людьми уже другого сорта – с приличным инженерным образованием, знанием языков. Можно было бы ожидать, что после смерти отца они покинут «ароматный» особняк и присмотрят себе жилье попрезентабельнее, но они решили отчий кров не оставлять и лишь перестроили дом по последней моде 1880-х, причем так, что он приобрел форму буквы «Ш», и каждому из братьев досталось по отдельному крылу. Ну, а специфический запах… Думается, к нему просто все привыкли. Правда, со здоровьем у женской половины семейства Брусницыных было все время что-то неладное, но это предпочитали связывать с совершенно другими материями.

Дело в том, что братья Брусницыны, как и все респектабельные господа того времени, были не чужды мистицизму и модной забаве рубежа веков – коллекционированию разнообразных редкостей. Одним из таких мистических и редких предметов было легендарное «зеркало Дракулы», привезенное из Италии. Непосредственной связи этого предмета с покойным валашским князем не прослеживается, но оно якобы висело в одном палаццо, где хранился прах Влада Цепеша, а потому напиталось злобными эманациями и периодически вместо обычного отражения показывало что-то невообразимое. Во всяком случае, городские легенды гласили именно так. С этим-то предметом и связывала молва плохое самочувствие брусницынских домочадцев и даже смерть одной из внучек Николая Мокеевича. В самом деле, не объяснять же все невообразимой вонищей, сопровождающей выделку кожи по технологиям XIX века?!

После революции фабрика была, разумеется, национализирована и превратилась в Кожевенный завод имени Радищева. Николай и Георгий Брусницыны вовремя покинули Россию, а Александр был арестован ЧК, но через короткое время по ходатайству рабочих завода отпущен на волю. В особняке же расположилось заводоуправление с бухгалтерией, экспедицией и прочими службами. «Зеркало Дракулы» оказалось при этом в кабинете заместителя директора, имевшего привычку регулярно в него смотреться. Вскоре хозяин кабинета пропал при невыясненных обстоятельствах. А следом за ним – и один из рабочих, излишне интересовавшийся этой итальянской диковинкой. Все это, разумеется, списали на дурную славу зеркала, а само оно в суете бурных 1920-х куда-то затерялось.

Ну, а завод счастливо проработал до начала 1990-х, пока не закрылся в результате глобальных перемен, скоропостижно накрывших нашу страну при смене политического строя. Особняк же Брусницыных, ставший своеобразным памятником успешному бизнесу, начатому с нуля, и нежеланию хозяев предприятия ни на минуту выпустить из рук бразды правления, стоит до сих пор. Многие его интерьеры сохранились в первозданной красоте, и, - кто знает?! – может быть даже зловещее зеркало украшает кабинет одного из многочисленных арендаторов его помещений.

PS. Посмотреть на сохранившиеся интерьеры особняка можно в блоге у коллеги nau_spb, ВОТ В ЭТОМ ПОСТЕ. Прозводит впечатление, ничего не скажешь.

Эпидемия, накрывшая столичный Санкт-Петербург в конце 1860-х была, конечно, не смертельной. Но по числу заразившихся она совершенно определенно била все рекорды, поражая без разбора представителей всех сословий. Это была эпидемия «биржевой лихорадки»: казалось, столичная публика просто помешалась на ценных бумагах и акциях, курсах и котировках. А эпицентром этой финансовой активности, - так уж сложилось, - стал ресторан гостиницы «Демут», располагавшейся на Большой Конюшенной, 27.

(с)???

Точнее сказать, участок, купленный еще в 1769 году заезжим страсбургским купцом Филиппом Якобом Демутом, занимал все пространство между Большой Конюшенной и набережной Мойки, и «заезжий дом», появившийся на нем в 1770-м был огромен даже по современным меркам – состоял из нескольких жилых зданий и многочисленных «служб». К началу XIX века «Демутов трактир» стал лучшей столичной гостиницей, самой респектабельной и комфортной по меркам того времени, хотя и самой дорогой. А уж к моменту начала «акционерной горячки» это место было и вовсе шикарным: отель обзавелся внутренним садом с бассейном и фонтанами, многокомнатными апартаментами, которые гости снимали, подчас, на месяцы и даже на годы, отличным рестораном. Какой только публики не собиралось в этом ресторане! Литераторы, завзятые шахматисты, военные, купцы! И, разумеется, петербургские «деловары» - первые в истории России «быки» и «медведи» - биржевые трейдеры.

Конец 1860-х был для Российской Империи временем экономического подъема. Только-только сформировавшийся рынок ценных бумаг радовал новизной и активностью, был привлекателен, как новенькая игрушка. И все это – на фоне развития промышленности и такого сверхдоходного предприятия, как российские железные дороги, акции которых росли как на дрожжах. В акционерные общества и акционеров играли с тем же энтузиазмом, что и в бридж со штосом, деньги в этом секторе экономики крутились сумасшедшие. Если раньше, встречаясь на улице, знакомые, не зная, с чего начать беседу, разговаривали о погоде, теперь главной темой стали ценные бумаги. Петербургская биржа буквально дымилась от активности игроков. Но настоящие дела вершились именно у «Демута».

В ресторане фешенебельной гостиницы сформировался своего рода трейдерский клуб, быстро превратившийся в «теневую», неофициальную биржу, диктовавшую цены официальным торгам. По воспоминаниям очевидцев, бал в гостиничном ресторане правили 104 петербургских финансиста, устанавливавших курс ценных бумаг еще до начала торгов. Они либо присутствовали здесь сами, либо присылали своих агентов, принадлежавших к разным сословиям. Так, одним из корифеев «Демутовой биржи» был чей-то повар, настолько ориентировавшийся в курсах и котировках, что хозяин его соглашался оставаться без обеда, лишь бы получать прибыль.

Вся эта публика собиралась в трактире часам к 11 утра и за шампанским устанавливала между собой цены на те или иные бумаги. Ну, а потом, отправлялась на биржу, чтобы торговать, исходя из договоренностей. Возглавлял же пеструю компанию двадцатипятилетний Альфред Бетлинг, один из совладельцев Рыбинско-Бологовской железной дороги. Молодость, задор, склонность к риску и солидная сумма на текущем счете делала его не просто королем биржи, но молодым финансовым богом, почти всемогущим. Для маклеров было обычным делом наведаться к нему с самого утра, чтобы узнать, какие бумаги он будет продавать сегодня, и, исходя из этого, выстраивать свою политику. Согласно легенде, он никогда не ошибался.

Всего за несколько лет члены «демутова кружка» ухитрились несколько раз доторговаться до биржевого кризиса, причем настолько серьезного, что кое-кто из «проторговавшихся» пускал себе пулю в лоб, или лез в петлю. Но кого это останавливало? Биржевая игра шла на полную, и только разразившаяся франко-прусская война 1870-71 годов, пагубно сказавшаяся на всех биржах мира, остановила эту активность.

Впрочем, отель «Демут» от этого вовсе не пострадал. В последующие годы аромат больших денег, оставшийся здесь в наследство от Бетлинга сотоварищи, неизменно привлекал на Конюшенную, 27 то «Петербургское городское кредитное общество», снимавшее часть помещений под офис, то «Русский торгово-промышленный коммерческий банк», то легендарный ресторан «Медведь», в котором коммерческих сделок было заключено в разы больше, чем в официальных конторах фирм.

Кстати, какое хорошее название для ресторана, выросшего на месте «Демутовой биржи»!
Попалась мне тут статья на животрепещущую, так сказать, тему, которая продолжает, так сказать, животрепетать уже больше сотни лет. :-)) Ну, разумеется, про алкоголь и про историю. :-) Сами подумайте, о чем кроме алкоголя и истории может писать посты ваш покорный слуга - выпускник самого лучшего на свете истфака? ;-))
В общем, прошу любить и жаловать: история российских вытрезвителей! :-))
PS. В общем, в Тулу не стоит ездить со своим самоваром, своим оружием и... своим вытрезвителем, да! Бингооооо!!! :-))))))

Первый вытрезвитель в России


В 1902 году тульский врач Федор Сергеевич Архангельский выступил с инициативой открыть в городе оружейников первый в России вытрезвитель. Предложение доктора было поддержано Тульским обществом трезвости, и 7 ноября 1902 года в доме Гудковой на Рубцовской улице было открыто заведение, получившее название «Приют для опьяневших и при нем амбулатория для алкоголиков».



На церемонии открытия доктор Архангельский выступил с речью, в которой подчеркнул необходимость борьбы с алкоголизмом и его последствиями. Через несколько дней в газете «Тульская молва» появилась заметка, в которой сообщалось: «Тула – первый в России город, который додумался до учреждения такого приюта».

Открытие вытрезвителя носило исключительно благотворительный характер. До его появления пьяных на улице подбирали полицейские и доставляли в участок, где пьянчугу обливали холодной водой. Неудивительно, что многие, после такой процедуры, умирали от переохлаждения. Прошел всего год после открытия приюта и смертность среди уличных пьяниц сократилась на 70%. Кстати, приют был далеко не единственным благотворительным заведением доктора Архангельского. Ранее по его инициативе были открыты ночлежки для бедных и противотуберкулезный диспансер. Нередко доктор сам платил за лекарства для своих небогатых пациентов. Первоначально, приют для алкоголиков был рассчитан на 20 коек: 12 мужских и 8 женских. Для культурно-просветительной работы собрали библиотеку из 300 книг разнообразного содержания. Книги и журналы покупались на частные пожертвования, главным образом от председателя общества трезвости – городского головы А. Любомудрова. Он же принес в приют граммофон и 56 пластинок. Поступившие в приют получали бесплатное питание, при необходимости - первую медицинскую помощь. На деньги, полученные от меценатов, для самых бедных приобретали одежду и обувь. В штат заведения входил кучер, в обязанности которого входили поездки по городу для поиска пьяных, неспособных самостоятельно передвигаться.

Кроме того, клиентов доставляли полицейские и ночные сторожа, некоторым удавалось добраться до приюта самостоятельно, в надежде получить крышу над головой и бесплатный обед. Уже в первый год в приюте побывали более тысячи человек. В 1913 году профессор Архангельский был удостоен за свой почин золотой и серебряной медалей на гигиенической выставке, которая проходила в Санкт – Петербурге. Скончался доктор в 1928 году в возрасте 73 лет и был похоронен в Туле на Всехсвятском кладбище. Кстати, своей семьи у него не было. С наступлением светлой жизни на ниве борьбы за народную трезвость мало что изменилось. Даже с учетом того, что производство самогонки было признано ВЦИК контр­революционным делом. Согласно решению губисполкома уличенные в нетрезвости должны были задерживаться и подвергаться штрафу до 10 рублей или лишению свободы на двухнедельный срок. Но разве это может остановить? В 1926 году Совнарком РСФСР принял постановление, в котором предписывалось: «усилить изучение вопросов алкоголизма и организацию лечения алкоголиков». А 14 ноября 1931 года в Ленинграде на улице Марата был открыт первый в СССР вытрезвитель. Так началась эпоха советских вытрезвителей...

15 рабочих часов

Хорошо, должно быть, жилось работодателю, у которого в работниках были его собственные крепостные, или просто подневольные люди. Это же какой можно было устроить эффективный менеджмент на предприятии, если рабочий день – не нормированный, соцпакета не существует, а о профсоюзах можно даже не задумываться, потому что их еще просто не изобрели! Но в сентябре 1741 года по воплощенной мечте любого руководителя предприятия был нанесен удар: регламентом от 13 сентября устанавливалось ограничение продолжительности рабочего дня в 15 часов.

Очень объемный документ
«Регламент суконным и каразейным фабрикам», или, как его иначе еще называли «работные регулы» - едва ли не первый в истории России документ, настолько подробно выстраивавший систему взаимоотношений между владельцами предприятий и работниками. Впрочем, принят он был не из сугубого человеколюбия, а исключительно ради пользы дела, - с тем, чтобы установить единые правила в отрасли промышленности, являвшейся для страны стратегической. Автором этого документа был Христофор Антонович Миних, - персонаж практически легендарный: сподвижник Петра I, строитель Ладожского канала, правитель Петербурга, генерал-губернатор Карелии, Ингерманландии и Финляндии и прочая, и прочая. Ко всем делам, поручавшимся ему, он относился с подлинно немецкой обстоятельностью и дотошностью. «Работные регулы» не стали исключением. Члены правительства, которые должны были утвердить этот документ, в панике взглянули на его объем и приняли его, не читая.


Это уже XIX век, картинка немного "не в эпоху"

Кнутом не бить!
Чего только не включал в себя миниховский регламент! Указания относительно самого процесса производства, качества сукна и размера изготавливаемых полотен материи, содержания фабричных машин и приспособлений, ведения складского хозяйства, заготовки сырья и так далее. И, разумеется, отдельно был прописан раздел, посвященный условиям труда рабочих. Владельцы фабрик должны были выплачивать установленное жалование – до 50 рублей в год, - выдавать премии в случае успешного выполнения заказов, содержать при фабриках госпитали, поддерживать производственные помещения в исправности, обеспечивать тепло и искусственное освещение, не ставить станки слишком тесно и придерживаться строго определенного норматива по длительности рабочего дня. Правда, при этом за ними оставалось право наказывать провинившихся работников, в том числе – пороть. Но только плеткой, а не кнутом. Да и на каторжные работы сослать сотрудника было своей волей невозможно. Смех смехом, а для 1741 года это было большим достижением и огромным шагом вперед в области социальной политики на предприятиях. Причем не только в России.

Своевременные регулы
В плане технического прогресса наша страна развивалась не в ногу с Европой, а с традиционным отставанием лет в 30-50. И дойти до того откровенного капиталистического зверства, что творилось в более «просвещенных» странах попросту не успела. К тому же свою роль играло православие: без протестантской этики дух капитализма развивался не настолько бурно. Даже без «Регламента» рабочий день в России не превышал 16 часов летом и 10-12 зимой, на Западе же дело обстояло гораздо хуже: на некоторых предприятиях длительность работы достигала и 20 часов за сутки.

«Работные регулы» были изданы весьма своевременно: страна только-только вступала на путь развития промышленности, и правила, регламентирующие деятельность владельцев предприятий, были просто необходимы. Понимание, что даже более или менее человеческое отношение к работникам позитивно сказывается на производительности их труда, нужно было внедрять на старте. По тому, что в документ были внесены статьи, устанавливающие необходимость выплаты заработной платы за дни, прогулянные по вине работодателя, требовавшие смягчения внутренних фабричных правил и ограничения власти фабрикантов, можно судить, что как раз с производительностью были серьезные проблемы. А это – уже ущерб государственным интересам, нарушение условий военных заказов и прочее.

Следующего сокращения рабочего дня – до 11,5 часов пришлось ждать полтора века: оно было установлено июльским указом 1897 года. А за нынешние восемь часов работы в день стоит сказать спасибо большевикам. Нормой декрета от 11 ноября 1917-ого мы пользуемся по сей день.

Profile

serh
Кормилицын Сергей Владимирович
Было время, - были тексты

Latest Month

November 2019
S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Page Summary

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com