Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

Здравствуйте, друзья и коллеги!

Рад приветствовать вас на этой страничке.

Что она собой представляет? Просто блог и ничего иного. С разговорами о кулинарии и гурманистических радостях, о пиве и самогоне, о путешествиях по России и за ее пределами, о лесных и водных походах, об истории и краеведении, о журналистике и, временами, о моих книжках. Всего по чуть-чуть, зато без занудства и с картинками. :-) Главное, тут не встретится ни пол-грана лжи. Разве что сказки иногда попадаются. :-)
Так что закуривайте трубку, придвигайте поближе стакан с глинтвейном, и вперед!

Если возникнут предложения о сотрудничестве, - буду рад прочесть ваше письмо по адресу ammes@ammes.ru, или в личных сообщениях. Ну, а о том, чем хорош этот блог в плане информационного партнерства, написано ТУТ

Искренне ваш,
Сергей Кормилицын
Collapse )

Обходной вдоль Ладоги

Ладожское озеро не зря в стародавние времена называли морем: оно и сейчас-то для судоходства сложным бывает, а в XVII-XVIII веке и вовсе было небезопасным, обладая всеми типичными «морским» признаками – штормами, рифами и даже береговыми пиратами. В общем, как торговый водный путь, связывающий новую столицу Империи, заложенную Петром, со всей остальной страной, годилось не вполне. Но царя, поставившего себе задачей сделать Россию морской державой такие мелочи остановить были не в силах. Поэтому 4 апреля 1719 года началось строительство обходного канала длиной более чем в сотню верст – первого в России гидротехнического сооружения такого масштаба.

(с)???

Петровская Россия к тому времени уже была знакома с манерой императора организовывать мега-проекты: чего стоили только строительство Петербурга и Кронштадта, равно как создание современной артиллерии и военно-морского флота! Так что в поставленной задаче прорыть подручными средствами, - а других в то время и не имелось, - судоходное русло от устья Волхова до Невы никто ничего удивительного не увидел. Государю и не такое еще прийти в голову могло.

Основной рабочей силой на первом этапе строительства были, как и обычно в ту пору, крестьяне. Сколько тысяч их нагнали на эти работы, история умалчивает, но, думается, не менее пары десятков тысяч, а то и больше, потому как задача была поставлена не тривиальная. Канал должен был быть в двенадцать сажен, то есть порядка 25 метров ширины и на сажень глубже, чем Ладога у южного берега. Однако несмотря на то, что работников было немало, дело шло медленно. С одной стороны, Северная война поглощала все ресурсы, так что на строительство банально не хватало средств. С другой, директор Морской академии генерал-майора Григорий Скорняков-Писарев, поставленный надзирать за работами, даром, что числится автором первого российского трактата по механике, большим профессионалом в деле возведения гидротехнических сооружений не был. Ну, а в-третьих, немецкие инженеры-подрядчики, привлеченные к проекту, себя не обижали и ловчили как могли. Снабжение же строителей было налажено из рук вон плохо, так что смертность среди пригнанных на ладожские берега крестьян была огромной, - не только от тифа и прочих «прелестей» массовых строек, но и банально от недоедания. «Косточек русских» вдоль канала должно быть захоронено не меньше, чем вдоль хрестоматийной железной дороги.

В итоге к весне 1721 года, когда по всем планам проект уже должен был быть завершен и введен в эксплуатацию, края фронту работ еще было не видно. И через два года – к весне 1723-го тоже. Тут уже Петр Алексеевич осерчал по-настоящему. Скорняков-Писарев, несмотря на то, что был из числа царских любимчиков, отправился посидеть в тюрьме и подумать на своим поведением, а немцы, причастные к делу, были пороты и изгнаны. Руководящую роль в осуществлении проекта приняла на себя армия, так что рыть канал отправились 18 000 солдат, очень кстати освободившихся по завершению войны и 7 000 вольнонаемных работников вдобавок. Командовал ими генерал-фельдмаршал Миних, деятель настолько же исполнительный, насколько непотопляемый, ухитрившийся пережить семь императоров и императриц. Под его руководством канал был достроен к 1730-у, с большими перерывами в работах и через девять лет после расчетного срока. При этом Христофор Антонович нажил себе неплохое состояние, но ни разу не попался на воровстве.

Весной 1731-го Анна Иоанновна открыла новый канал, лично разрушив лопатой земляную перемычку между его руслом и Ладогой. Он, правда, получился немного не таким, как рассчитывали, его проектируя. В первую очередь – слишком мелким. В результате на обоих его концах – в Новой Ладоге и в Шлиссельбурге пришлось дополнительно выстроить шлюзы для того, чтобы могли по нему проходить корабли с серьезным водоизмещением. Потом в дополнение к нему был прорыт Новоладожский, более глубокий и совершенный в инженерном отношении, причем понадобилось на реализацию проекта всего пять лет, но это – уже совсем другая история. А петровский канал эксплуатировался добрых лет двести, пока окончательно не засох и не зарос камышами. Сколько кораблей успели пройти по нему за это время, спасаясь от ладожских штормов, - и не пересчитаешь!

Непромокаемый бизнес на Боровой

Стартап – дело тонкое, даже творческое. Не всегда с первого раза получается найти свою нишу, товар и целевую аудиторию. Купеческая чета Рудольфа и Иоганны Кох этими поисками занимались добрых полжизни, пока не нашла собственный бизнес, о котором и сегодня напоминает здание на Боровой, 72, совмещавшее в себе функции швейного производства и доходного дома для его работников.

Начинал Рудольф Людвиг Кох с торговли несгораемыми шкафами. Товар был достойный, привозной, по большей части английского производства, замки надежные, стенки – из нескольких слоев прочной стали с промежутками, засыпанными кварцевым песком, - в общем, не шкафы, а настоящие сейфы. Но вот только клиентуры постоянной никак не находилось. Да и в самом деле: много ли такого товара продашь, пусть даже и в столице!? Это ведь не галантерея и не канцелярия, - стальные шкафы так быстро изнашиваться попросту не умеют, а новые фирмы и казенные учреждения открываются не столь часто, как хотелось бы! В общем, специализированный магазин на Большой Морской, открытый в расчете на большие прибыли (как минимум в силу дороговизны единицы товара), пришлось закрыть. Не учел молодой немец, прибывший в русскую столицу году в 1855-м совсем неопытным и юным, чуть старше 20-и лет, местного баланса спроса и предложения. Но зато успел вовремя «спрыгнуть» с невыгодной темы, - не разорился.

(c)???

Следующий его заход был успешнее: Рудольф Кох взялся торговать швейными машинками. В самом деле, профессиональных швей и просто любительниц домашнего рукоделия в порядки раз больше, чем тех, кому нужен несгораемый шкаф! Тут дело пошло успешнее, у молодого купца завелись приличные деньги, в возрасте 32-х лет он женился и в последующие лет десять стал отцом трех сыновей и дочери. Растущая семья требовала изменения жилищных условий, так что пришлось приобрести дом. Разумеется, сделано это было с чисто немецкой рациональностью: с одной стороны, недалеко от центра города, с другой, дом был не самый дорогой, но такой, чтобы в нем была просторная квартира для семейства и достаточно помещений под сдачу, позволяющих окупить все затраты на содержание недвижимости. А квартиранты - не более высокого разбора, чем хозяева, но и не совсем голытьба. В общем, здание на Глазовской улице, 19, ныне известной как улица Константина Заслонова, подходило по всем статям.

(с)???

И вот тут, когда все уже, казалось бы, было сделано как надо - счастливая жена, прекрасные дети, собственный дом, - где-то в начале 1880-х, приключилось несчастье. Американская компания «Зингер» повела уверенное наступление на рынок швейных машин, предлагая такой спектр продукции, что бороться с ней было попросту невозможно: от агрегатов для шитья конской сбруи и сапог до «белошвеек» с тончайшими иглами и машин для вышивания. И демпинговали американцы при этом, если верить тогдашним прайс-листам, просто безбожно. В общем, число покупателей у Коха резко упало, а количество швейных машин на складе оказалось избыточным.

Однако немец был товарищем изобретательным и решил заставить повисший мертвым грузом актив работать. То есть нанять швей и приступить к пошиву какой-нибудь новой продукции, - превратить товар в средство производства. Но вот только что шить? Решение пришло быстро. На ту пору невероятной популярностью в городе на Неве пользовалась непромокаемая обувь «Товарищества российско-американской мануфактуры «Треугольник». А значит и непромокаемая одежда пойдет в продажу отлично! И купец Кох в кратчайшие сроки превратился в хозяина швейной фабрики, располагавшейся на первом этаже все того же дома на Глазовской.

Изяществом фасонов и красотой покроя продукция этого предприятия не отличалась. В первую очередь там изготавливали пальто, плащи и накидки полувоенного и военного образца из плотного брезента и парусины, пропитанных льняным маслом, а в последствии (когда технология дошла до нужного уровня), - каучуком, и окрашенных в черный, серый, или хаки. Тут все, как говорится, «срослось» как надо: флот большинства европейских держав стремительно переходил с парусов на пар, так что в материале для шитья недостатка не было, а недавно закончившаяся англо-бурская война принесла повсеместную армейскую «моду» на хаки, так что и жалоб на скромность расцветки не поступало. Ну, а водоотталкивающие свойства коховской одежды вызывали только положительные отзывы.

(с)???

После смерти Рудольфа Людвига в 1898 году фабрикой стал заведовать его младший сын Андреас, которому, собственно, и принадлежала идея о замене льняного масла для пропитки каучуком. В 1913-м он перенес производство на Боровую, 72, в отдельное здание, - уж очень запах каучука был своеобразным. В это время помимо одежды в ассортимент были включены армейские палатки, складные носилки и походная складная мебель. Цены на «непромокайку» при этом несколько выросли, но популярность ее не упала нисколько, так что фабрикой Кох младший благополучно руководил до самой революции, и, мало того, в виду специфичности клиентуры ухитрился даже избежать гонений на немцев в 1914-м. А после 1917-го его следы теряются.

Дом купцов – старообрядцев

Купеческая семья Пиккиевых, которой принадлежал дом на Моховой, 39, была по петербургским меркам весьма влиятельной. И не только в силу своей зажиточности, но и потому, что именно в их доме располагался едва ли не главный полуподпольный храм петербургского старообрядчества. Чтобы сохранить его, Алексей Дмитриевич Пиккиев прилагал немало усилий.

Петербургская история Пиккиевых началась в первом десятилетии XIX века. Столица Российской Империи, несмотря на уже столетнюю историю, продолжала активно строиться, так что было бы просто глупо не поставлять на эту глобальную стройку главную продукцию, которой промышляло это семейство «капиталистых» крестьян, - железные гвозди и скобы. Ковали их на маленькой карельской мануфактурке на берегу реки Обжа, ныне именуемой Обжанка, а в качестве сырья использовали болотное железо, благо его по низким берегам было немало. Постепенно производство выросло в целый «железоковательный завод», ассортимент продукции расширился, и владельцу предприятия – Дмитрию Назаровичу Пиккиеву волей-неволей пришлось задуматься о том, чтобы открыть свою контору в Петербурге. Сам он, впрочем, покидать родную Олонецкую губернию желанием не горел, так что в город на Неве отправился его старший сын Алексей.



Алексей Дмитриевич в столице обжился очень быстро, благо старообрядческая община поморского толка была тут сильна и на помощь единоверцев можно было рассчитывать с уверенностью. Пиккиев младший заплатил гильдейский сбор и превратился из крестьянина в купца. За поддержку общины пришлось, разумеется, заплатить: новоявленный купец искал себе в Петербурге достойную резиденцию, и ему настоятельно порекомендовали приобрести бывший дом старовера Ивана Долгова на Моховой, 39, в котором находилась молельная, выполнявшая неофициально функции подворья Выговской пустыни. Что он в 1841-м и сделал.

Быть хранителем главного храма петербургских старообрядцев оказалось функцией, с одной стороны, почетной, но с другой – хлопотной. Во-первых, прихожан в его доме собиралось больше 500 человек. А во-вторых, власти на ту пору неодобрительно относились к любым отклонениям от официально признанной модели православия, и на раскольников шли постоянные гонения. Так что в 1852 году в дом к Пиккиеву нагрянула полиция: молельню закрыли и двери опечатали. Алексей Дмитриевич, обзаведшийся к тому времени серьезными связями, добился разрешения открыть ее снова. В 1854-м история повторилась, только на этот раз еще и все, что было внутри, вывезли. Предметы культа – в Александро-Невскую лавру, метрические книги – в Духовную консисторию. Тут уже просто связей не хватило, пришлось плести интриги, доказывать, что все вывезенное – предметы коллекционирования, принадлежащие лично Пиккиеву, и изъятие их – чистой воды произвол. Дело затянулось надолго, - до 1862 года.

Что интересно: будучи старообрядцем и хранителем молельной, Алексей Дмитриевич в глазах властей был, тем не мене, купцом благонамеренным и лояльным. Дело в том, что к этому времени помимо предприятия на Обже, заложившего основу благосостояния семьи Пиккиевых, он открыл еще и колоколитейный завод в Олонце. И олонецкие колокола были практически в каждой первой карельской церкви, построенной после начала 1860-х. Специалисты там работали уникальные, умевшие отливать колокола, звучащие в чистой музыкальной гамме. Так, для храма в Кончезере, согласно сохранившимся документам, завод Пиккиева поставил колокола чистейшего звука весом в 1, 2, 4, 9, 18 и 36 пудов, выдававшие ноты от «до» до «ля», - даже по нынешним временам этакое технологическое чудо! Мало того, был Пиккиев еще и благотворителем: школы открывал, на постройку мостов на карельских трактах щедро жертвовал, сиротские приюты не забывал. Да еще и дружил, как говорится, с кем надо из приближенных к властным кругам, да нужным людям подарки делал. В общем, по всем признакам правильный был купец. Не удивительно, что хоть и не сразу, а удалось ему доказать свое право на «коллекцию» и вернуть и книги, и иконы. Не все, правда, но большую часть. И до начала 1881 года молельня работала без помех под видом личной домовой церкви купеческой семьи.

В 1867 году Алексей Дмитриевич скончался, а его дети и наследники – Алексей и Владимир - были не особо горячими сторонниками сохранения «древлего благочестия». Вскоре после смерти отца они взялись перестраивать дом, так что общине пришлось свой полуподпольный храм перенести в другое место, и обратно его уже не вернули. Вместо молельни в доме 39 по Моховой появились портерная, булочная, магазин жареного кофе, керосиновая и мелочная лавки, сразу два ателье дамских нарядов, магазин искусственных цветов, ювелирный, чемоданная и столярная мастерские, прачечная и магазинчик для аквариумистов, а квартиры на четвертом, надстроенном в 1881 году этаже, сдавались внаем. Ушлые потомки «капиталистого» крестьянина Дмитрия Назаровича стремились таким образом «отбить» затраты на перестройку своего жилья.

Когда крестьянам стало можно

Указ, подписанный императором Николаем I 18 марта 1848 года редко включают в список самых значимых документов XIX века. А, между тем, влияние на экономику России он оказал немалое. Согласно ему русское крестьянство за дюжину с лишним лет до отмены крепостного права получило возможности, о которых самые продвинутые представители этого сословия и не мечтали.



К середине позапрошлого столетия старые крепостнические порядки в России по большей части превратились в фикцию. Помещикам стало намного выгоднее отправлять крестьян в «отхожий промысел», нежели вести староотеческий образ жизни с оброком, барщиной и так далее. Еще бы, ведь вернувшиеся с промысла крепостные платили этот же самый оброк живыми деньгами! Да и крестьянам - кто посметливее и с деловой жилкой – такое положение дел нравилось куда больше, чем работа на полях и зависимость от нестабильного – особенно в наших краях - урожая зерновых. Кто-то из них подался в рабочие на мануфактуру, кто-то занялся торговлей, или ремеслом. В общем, «отхожий промысел» процветал.

Некоторые повели при этом дела свои так успешно, что вполне могла сложиться ситуация, когда крепостной оказывался богаче своего помещика. Но оставался при этом крепостным, - кто же будет резать курицу, несущую золотые яйца!? В смысле, отпускать на волю крестьянина, приносящего в качестве оброка огромные суммы. В общем, выкупиться из крепости удавалось не всем и не всегда, и пример братьев Елисеевых представляет собой, скорее, исключение, подтверждающее правило, не более.

А это означало, что любому, даже самому успешному бизнесу положен предел, потому что крепостной крестьянин числился собственностью помещика. И, что вполне укладывается в тогдашнюю логику, чья-то собственность сама никакой собственностью кроме - в лучшем случае средств производства - владеть права не имела. Выход, конечно, был: можно было приобрести все необходимое от имени помещика. Но тогда и собственником приобретенного оказывался он – с правом все это продать, отдать в залог и так далее по собственному усмотрению. Какая уж тут стабильность в ведении дел! И тут вдруг этот царский указ – «О предоставлении крестьянам помещичьим и крепостным людям покупать и приобретать в собственность земли, дома, лавки и недвижимое имущество»! Это же все меняло коренным образом!

В преамбуле в лучшем витиеватом стиле XIX столетия было сказано, что «желая дать новое поощрение земледелию и промышленности народной» царь посчитал за благо «право приобретения земель и другой недвижимой собственности, ныне крестьянам разных именований предоставленное, распространить и на крепостных людей, с оставлением во всей силе и неприкосновенности всех существующих ныне между сими людьми и владельцами их соотношений». Иными словами, крепостной, конечно, оставался крепостным, но зато теперь мог покупать дома, лавки, мастерские и мануфактуры, если у него, разумеется, на это были деньги. Ну, и если помещик – хозяин крепостного – был не против. Удостоверяющий это документ требовалось предъявить при покупке. Нельзя было приобретать только земли с крепостными крестьянами, чтобы не создавать ситуацию, когда крепостной владеет крепостным, а тот, в свою очередь, тоже чей-то хозяин.

При этом, что характерно, приобретенная собственность была собственностью именно этого крестьянина, а не помещика, и не могла быть отчуждена без согласия владельца. Впрочем, чтобы помещикам не было обидно, отдельной статьей указа прописывалось, что любые споры относительно имущества, которое крепостной покупал раньше, пользуясь для этого именем своего хозяина, недопустимы. Что на имя барина куплено, - то барину и остается, и только от его доброй воли зависит, отдать эти активы крестьянину, или нет. Ну, разумеется, если они еще не заложены, или не проданы казне, или третьему лицу.

Странная складывалась картинка, конечно. Крепостной крестьянин мог быть крепким хозяином, владельцем заводов-газет-пароходов, а при этом его все так же, как и в прежние времена можно было продать, подарить, заложить в казну, или наказать за провинность на усмотрение владельца. Впрочем, в царствование Николая Павловича таких парадоксов и курьезов было немало.

И, тем не менее, указ от 18 марта 1848 года оказался явлением для российской экономики второй половины XIX века весьма значимым. Потому что вся эта масса предприимчивых крестьян-собственников, поднакопивших за последующую дюжину с мелочью лет определенный капитал, сразу же после отмены крепостного права в 1861-м пополнила собой российское купечество, преумножая его влиятельность и славу. И гильдейские купеческие списки сразу же стали намного длиннее и больше.

Фабрика удачливого дипломата

О людях, подобных Ивану Сергеевичу Мальцеву, владельцу бумагопрядильной мануфактуры на улице, носившей сперва название Синбатальонная, потом на некоторое время разжалованной в Батальонный переулок, а ныне известной как улица Фокина, говорят, что родились они не иначе как в рубашке. Дипломат, фабрикант, наследник небогатого, но старого дворянского рода, Иван Мальцев был настоящим счастливчиком. И дело даже не в том, что абсолютно все затеянные им проекты оказались успешными, а, в первую очередь в том, что он был единственным выжившим из всей миссии Грибоедова, разгромленной в 1829 году фанатиками в Тегеране.

Талантов сыну отставного корнета Сергея Мальцева и княжны Мещерской было от роду отмеряно немало. Он и в некогда благословленном самим Пушкиным литературном кружке принимал участие, и Вальера Скотта с Шиллером на русский переводил, и приключенческие истории с фантастикой и сказками сочинял. А при этом, вдобавок, был талантливым и перспективным служащим Коллегии иностранных дел, то есть, по-современному, МИДа. Собственно, благодаря этой службе и прекрасному владению целым букетом языков, он и попал в русское посольство в Персию, на должность первого секретаря, непосредственного подчиненного Александра Сергеевича Грибоедова, сулившую прекрасную карьеру и блестящее будущее.

Но дипломатическая служба в Тегеране менее чем через год завершилась трагедией, и то, что Иван Мальцев ухитрился спастись от расправы разбушевавшихся подданных персидского султана, было просто фантастическим везением. Спрятался он, попросту говоря, пока остальныедипломаты отбивались до поледней капли крови. Ну, что взять с одаренного, но очень юного сотрудника, перепугавшегося до полусмерти!? Впрочем, карьера ему все-таки удалась: по возвращении в Петербург он получил орден Святого Владимира второй степени и назначение генеральным консулом в Тебриз, а год спустя – еще и Анну на шее за беспорочную службу. Для 23 лет от роду – более чем серьезно! Ну, и 420 рублей ежегодной пенсии, полагавшейся обладателю этих двух орденов, были не лишними. Рубль стоил дорого.

Еще годом позже, в 1831-м Мальцев выпросил себе отпуск для поправки здоровья и занялся обустройством полученного от отца наследства – стекольного завода на речке Гусь во Владимирском уезде Московской губернии. Завод, надо сказать, и так был предприятием выгодным, - зеркала, каретные и оконные стекла, разнообразная стеклянная посуда, как прозрачная, так и цветная, были товаром повышенного спроса. Но Иван Сергеевич принял решение завод реорганизовать, - пригласил специалистов химиков и запустил производство настоящего свинцового хрусталя, по качеству и уровню обработки превосходившего европейские образцы. Надо сказать, что о своих достижениях Мальцев рассказывать умел не хуже, чем сочинять фантастические рассказы, а образцы продукции были весьма впечатляющими, так что уже в 1832-м его предприятие получило заказ на изготовление большого хрустального сервиза «с мальцевской гранью» от Придворного ведомства императорского двора. И вот тут пошли настоящие деньги: посуду как у царя-батюшки хотели иметь все.

Тут, правда, пришлось покинуть завод на управляющего и вернуться в столицу: благосклонность Государя, которому прекрасный сервиз напомнил о перспективном дипломате, выразилась в том, что Ивану Сергеевичу сперва пожаловали звание камергера, чин действительного тайного советника, а потом так продвинули по службе, что самая малость отделяла его от кресла министра иностранных дел. Да что там, за последующие годы он трижды занимал его в качестве врио. Но деятельной натуре Мальцева все было мало. В недалеком столичном пригороде, - а в ту пору Выборгская сторона такой и была, - он приобрел кусок земли и выстроил на нем бумагопрядильную мануфактуру. В качестве делового партнера и совладельца нового бизнеса он привлек соратника по дипломатической службе Сергея Соболевского, а одним из акционеров этого предприятия стал поэт Василий Жуковский.

Дом, совмещавший в себе и контору мануфактуры, и жилье для обоих совладельцев, был выстроен рядом с производственными корпусами. И, как вспоминали современники, был необычайно уютным, оборудованным с максимальным комфортом. А поскольку оба сослуживца и совладельца были людьми молодыми и веселыми, приятными в общении и гораздыми на самые разные развлечения, гости в Батальонном переулке не переводились. Несмотря на то, что это все-таки был не ближний свет, там перебывала вся столичная богема той поры.

В последующие годы Иван Сергеевич сумел преумножить свое состояние, став обладателем какого-то невероятного количества земель и поместий, без малого десятка стекольных заводов, не считая доставшегося ему по наследству, домов в обеих столицах. При этом он не успокаивался, стремясь как только можно улучшить все, чем владел, - открывал при заводах школы и профессиональные училища, заботясь о будущих кадрах, старался улучшить условия жизни рабочих, обеспечивая их жильем, которое и по сегодняшним меркам считается более чем достойным. А, выезжая за рубеж по делам министерства, он старался знакомиться с европейскими стекольными производствами, узнавать их секреты и переманивать талантливых специалистов. Так что ему первому в России удалось наладить изготовление цветного стекла с добавлением солей металлов – рубинового, алого, желто-зеленого.

Умер Мальцев в Ницце в 1880-м, так же легко и быстро как жил – от внезапной остановки сердца. А созданные им предприятия пережили его, меняя хозяев и названия, более чем на век. Ну, а от мануфактуры на Выборгской стороне, превратившейся в конце концов в прядильно-ткацкую фабрику «Октябрьская» сохранилось до наших дней только конторское здание, построенное в 1914 году на месте веселого и гостеприимного мальцевского жилища. Памятник совсем другой эпохи. Но место – то же.



Последний актив барона-музыканта

Для банкира Александра Александровича фон Раля особняк на Английской набережной, 72 был не просто домом. Это была его крепость, символ его могущества в период блистательного карьерного взлета и последний бастион в дни разорения и упадка. Пустив с молотка все свои немалые активы, потеряв все состояние, за дом на набережной фон Раль держался до последнего.

(с)

Начать рассказ о жизни и судьбе этого могущественного финансиста, от действий которого на протяжении нескольких десятилетий зависело благополучие российской казны, нужно с того, что в Пруссии в начале XVIII века жили два брата – Александр и Христиан Фридрих Раль. После смерти отца старшему из них, Александру, досталось батюшкино наследство, а младшему, как водится, - шпага, конь и родительское благословение. С этим невеликим имуществом он отправился прочь из родных краев в Петербург, чтобы поставить свои навыки и опыт на службу российскому императору. Там Христиан Фридрих, или, как его стали называть русские, Федор Григорьевич, сделал карьеру, дослужившись до генерал-майора, обзавелся семьей и разбогател. Старший же брат, вопреки всем ожиданиям, выслужил лишь майорский чин и не только не нажил богатств, но и вконец разорился. Не удивительно, что когда в 1788 году Александр Раль умер, его сын, которого также звали Александром, практически не имея средств к существованию, отправился к дяде, в заснеженную Россию, уповая на помощь родича.

К этому времени у Федора Григорьевича было уже семеро детей, но племянника он принял с радостью и, выяснив, что тот весьма неплохо разбирается в финансах, пристроил его в контору придворного банкира Ричарда Сутерланда. Сделать это ему было не сложно, ведь дядюшка сам был не последним человеком при дворе – служил управляющим Мраморным дворцом. Племянник показал себя с самой лучшей стороны: быстро освоил русский язык, включился в работу и менее чем через год уже был незаменимым человеком – личным помощником Сутерланда. В это время он и купил дом на Английской набережной, ставший для него своего рода символом успеха.

А вот босс его сплоховал. В 1791 году он крепко проигрался на бирже, попытался выправить ситуацию за счет казенных денег, но потерял и их, влез в долги, но растратил и заемные средства, а потом, боясь позора, покончил с собой. Разразился грандиозный скандал, вся контора банкира была под следствием.

Но выяснилось, что молодой Александр Раль к биржевым махинациям шефа непричастен. Мало того, обнаружилось, что он намного компетентнее своего покойного руководителя, так что вскоре его привлекли к работе созданной Павлом I новой придворной банковской конторы. Чтобы избежать риска необдуманных волюнтаристских решений, подобных тому, что погубило Сутерланда, во главе конторы поставили сразу нескольких финансистов, но не прошло и нескольких лет, как Раль подмял под себя их всех и стал фактически руководителем этой кредитно-финансовой организации.

Под его руководством придворные банкиры не только выбивали у своих европейских коллег кредиты для реализации разнообразных проектов российского правительства, но и ведали закупкой оружия, сопровождали важные внешнеторговые операции и контролировали деятельность санкт-петербургской биржи. И были эти действия столь успешными, что в 1800 году Александру Ралю в награду за труды был пожалован баронский титул Российской империи, так что он с полным основанием присвоил себе дворянскую приставку «фон».

Заботясь о благе своей новой Родины, фон Раль, разумеется, не забывал и себя, благо при масштабах проводимых им операций даже крох, перепадающих ему как посреднику, хватало для того, чтобы стать одним из богатейших людей России. Деньги он вкладывал по большей части в недвижимость: помимо особняка на набережной в столице ему принадлежало еще четыре дома, да две дачи на Крестовском острове, да загородный дом в пасторально-парковом Екатерингофе, да пять дач вдоль Петергофской дороги. Это еще не считая нескольких поместий в той или иной удаленности от столицы. Ну, а кроме того была еще высокотехнологичная писчебумажная фабрика за Нарвской заставой – сверхприбыльное предприятие, учитывая тогдашнюю цену бумаги. И бумагопрядильная мануфактура на Гутуевском острове, снабжавшая жителей города на Неве сатином, ситцем и так далее – товаром, на который есть спрос всегда.

Сам барон-банкир, разумеется, фабриками не управлял и недвижимостью не распоряжался, - для этого у него были специально нанятые люди. Он же занимался тем, что решал финансовые задачи правительства. Но более всего нравилось ему заниматься музыкой. Дом на Английской набережной стал одним из главных музыкальных центров столицы: здесь бывали решительно все певцы и музыканты, гастролировавшие в Петербурге, а иногда и сам фон Раль брался за скрипку, которой, как говорят, владел профессионально. Покровительствуя людям искусства, финансист тратил значительные суммы на благотворительность, учредив, в частности, специальный фонд для помощи вдовам музыкантов.

Все изменилось в 1817 году, причем внезапно и нелепо: стреляный воробей, матерый волк петербургской биржи ввязался в рискованную игру с иностранными ценными бумагами и крупно «влетел», неожиданно для самого себя ошибившись в расчетах. Финансовые потери были настолько серьезны, что для их покрытия пришлось взять кредиты под залог имущества. Ну, а дальше история пошла по накатанной: растущие проценты по кредитам постепенно поглотили все, чем владел барон. Последним его активом оставался тот самый особняк на Английской набережной. В нем Александр фон Раль и умер в 1833 году. Ушел бы с молотка и этот дом, но Николай I, памятуя о былых заслугах банкира, выкупил его и вернул жене и детям покойного.

Не в добрый час поднятая

Экономических авантюр, охватывающих целые государства, но оканчивавшихся трагическим провалом, история знает немало – от строительства вавилонской башни в ветхозаветные времена до знаменитого китайского «марафона» по выплавке чугуна в ХХ веке. Не последнее место в этом списке занимает наше, отечественное освоение Целины, стартовавшее 2 марта 1954 года с постановления Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза «О дальнейшем увеличении производства зерна в стране и об освоении целинных и залежных земель».



Справедливости ради нужно отметить, что мысль об освоении бескрайних целинных земель занимала руководство Российской Империи еще в конце века XIX-го, - даже специальная сенатская комиссия для исследования перспектив такого проекта была создана. Но, прикинув необходимые затраты и возможные последствия эту тему похоронили на долгие годы. Так что всплыла она спустя более чем полвека и, как говорится, в совершенно другой стране.

Одним из главных пропагандистов этого масштабного проекта стал Никита Хрущев, как раз накануне занявший пост Первого секретаря ЦК КПСС. Как и любому функционеру, поднявшемуся к самым вершинам власти, ему нужно было значимое событие, знаменующее этот момент и способное остаться в истории. Своего рода нематериальный памятник, который будет навеки связан с его именем. Что ж, можно сказать, что желаемое он в конце концов получил.

Коротко говоря, в январе 1954 года Никита Сергеевич предложил ЦК быстро и эффективно решить зерновую проблему в СССР, возникшую вследствие нескольких неурожайных лет подряд, и единым махом в разы увеличить посевные площади. В ЦК долго раздумывать не стали и уже в начале марта разразились соответствующим указом.

При этом план развития сельского хозяйства на ту пору в СССР уже был и, мало того, активно реализовывался – пресловутый «сталинский план преобразования природы». В нем, в частности, предусматривались меры по защите полей от заморозков и выветривания при помощи создания лесополос, по обеспечению правильной ирригации, строительства водохранилищ и так далее. Если верить специалистам, реализация этой программы могла принести более чем реальные плоды, если бы, конечно, она была доведена до конца. Но на это требовалось время, а Хрущев обещал решение всех проблем буквально завтра, просто распахав больше земли под пашню.

На то, чтобы ввести в сельскохозяйственный оборот земли северного Казахстана, за период с 1954 по 1961 годы было потрачено более 20% всех средств, которые государство направляло на развитие сельского хозяйства. И по первости результат, казалось бы, вполне оправдывал такие вложения. В первый же год Целина принесла стране дополнительно более 27 миллионов тонн зерна, во второй – почти 59 миллионов тонн, в следующие несколько лет – тоже порядка 50-60 миллионов тонн ежегодно. Было распахано 42 миллиона гектар земли – больше, чем территория средней европейской страны, - создано 425 зерновых совхозов.

Вся эта целинная махина как прорва поглощала технику, деньги, человеческие ресурсы. Сделав ставку на миллионы гектар новых пахотных земель, руководство СССР, фигурально выражаясь, махнуло рукой на традиционные земледельческие регионы страны – Нечерноземье, Среднее Поволжье, Центрально-Черноземный район. Оттуда снимались и перебрасывались на Целину кадры и техника, а площадь посевов сокращалась. По русской деревне был нанесен мощнейший удар, от которого она не оправилась и по сей день. Глядя на происходящее, легендарный бывший нарком иностранных дел СССР Вячеслав Молотов говорил, что «Хрущев нашел идею и несется как саврас без узды». Но Никита Сергеевич, похоже, и правда, верил, что нашел для страны вечный и неисчерпаемый источник зерна, и был от своей находки в восторге.

А менее, чем через 10 лет после старта целинный проект потерпел крах. Сперва последовало несколько неурожайных лет, когда совхозы-гиганты не сумели собрать даже посевной фонд, а потом оказалось, что новые способы хозяйствования, применявшиеся на Целине, не годятся для местных условий. Произошла настоящая экологическая катастрофа. Стремясь распахать как можно больше земель, освоители пустили под плуг все, что могли – от горизонта до горизонта. В результате, ничем не задерживаемый ветер стал сметать плодородный слой. Начались пыльные бури такого масштаба, что их можно было бы наблюдать из космоса. Почва беднела, урожаи стремительно падали, и целинные сельхозпредприятия оказались убыточными.

Итог авантюры более чем закономерен: новые земли не приносили дохода и, мало того, требовали постоянных дотаций, а традиционные земледельческие регионы оказались разорены в большей степени, чем это могло бы случиться в результате серьезной войны. Впрочем, Казахстан, обретя независимость от России, получил в наследство «зерновой клин» между Ишимом и Тоболом – единственный участок «поднятой Целины», где хрущевский план действительно сработал. Урожаи там не такие, как в 1955-м, но нашим соседям хватает и для себя, и на экспорт.

Квартира хозяина тараканов

В XIX веке владельцы заводов и фабрик за редким исключением предпочитали строить себе дома вплотную к территории принадлежащих им предприятий. Было это не слишком удобно и не так, чтобы полезно для здоровья, но зато позволяло руководить производством, как говорится, в режиме реального времени. Но даже на этом фоне чета прусских промышленников Теодора Людвига и Амалии Аух отличалась каким-то особым аскетизмом. Их жилище располагалось прямо на фабрике на набережной Екатерингофки, 19, прямо над одним из цехов.

(с)???

Сложно, должно быть вести дела, если твоя фамилия означает «тоже», «такой же». Вроде бы ты серьезный человек, но только представился потенциальному деловому партнеру, а уже вызвал сомнение: «купец» и «купец тоже» - это даже не синонимы. Теодору Людвигу и Амалии быть «тоже» совсем не хотелось, а мечталось быть самостоятельными и удачливыми, так что, едва обвенчавшись, они покинули родную Пруссию и отправились искать счастья в России. Денег у них с собой было совсем немного, но перспективы виделись интересные, благо парой Аухи были, так сказать, взаимодополняющей: Теодор, несмотря на юный возраст, был отличным химиком, специалистом в области создания стойких красителей, а Амалия – дочь торговца сукном – отлично знала делопроизводство, бухгалтерию и тонкости торговли тканями. План у молодых был прост и изящен: начать с того, чтобы закупать сукно, красить его и продавать по гораздо более высокой цене. А там – как дела пойдут!

Дела пошли на удивление хорошо. Маленькая мастерская, где Теодор Людвиг трудился, составляя новые краски, а два его помощника обрабатывали ими сукно, оказалась предприятием настолько прибыльным, что не прошло и десятка лет, как речь зашла о строительстве предприятия посерьезнее. Не в черте города, конечно, а на самой его окраине, - на Гутуевском острове, но тем и лучше, - больше простора для развития, а земля значительно дешевле. Собственно, на покупку земли все заработанное – без малого 6 000 рублей - по большей части и потратили: денег на то, чтобы нанять инженера и составить проект застройки просто не оказалось. По факту, архитектором при строительстве предприятия выступала Амалия, хорошо представлявшая себе, как должна выглядеть подобная фабрика. При этом она слегка не рассчитала размеры построек, так что пришлось еще кусок земли прихватить незаконно, да и того не хватило. Попытались было прикупить располагавшуюся рядом бумагопрядильную фабрику барона Раля, дав взятку оценщику, чтобы заплатить поменьше, но так занизили цену, что на это обратили внимание аж в министерстве финансов и заблокировали сделку. Пришлось обходиться тем, что есть.

Тем не менее, к 1845 году фабрика, а, точнее, мануфактура заработала: кирпичные цеха, бревенчатые бараки для рабочих, печное отопление и практически полное отсутствие механизации. Все, что только можно делалось вручную. Впрочем, так продолжалось недолго. Через несколько лет детище четы Аух превратилось в предприятие полного цикла, занимавшееся не только окраской, но и производством шерстяных тканей, и получило название «Гутуевской суконной мануфактуры Т.Л. Аух». Тут уж без станков – прядильных и ткацких – было не обойтись.

Квартира владельцев фабрики располагалась в самом тихом месте – на втором этаже над красильней. Здесь хотя бы шума машин не было слышно. Хотя пахло не всегда хорошо: красители позапрошлого века бывали разными. Но зато размер жилища – по площади в целый заводской цех! - был вполне подходящим для семьи, вскоре пополнившейся тремя детьми. Со временем Аухи по-настоящему разбогатели, Теодор Людвиг стал 1-й гильдии купцом и был вполне в состоянии построить себе дом где угодно, но семья, что называется, прикипела к месту: фабрика стала их родовым гнездом.

Ткани, производившиеся на Гутуевском острове, не отличались тонкостью выделки, зато были прочными и хорошо окрашенными, а главное – недорогими по тогдашним петербургским меркам. Одна проблема не давала владельцам покоя: в производственных помещениях, построенных по любительскому проекту, плохо вентилируемых, а потому насыщенных шерстяной пылью, вскоре расплодилась моль, причинявшая не беспокойство даже, а настоящий ущерб. Кто из Аухов додумался до решения этого вопроса при помощи биологического оружия, неизвестно, но факт остается фактом: на фабрике совершенно целенаправленно развели черных тараканов. Те начали поедать личинок моли и стали жизненно необходимым атрибутом производственного процесса. Даже после революции и вплоть до 1980-х этих насекомых никто не травил, понимая, что они полезны для дела.

После смерти родителей фабрикой управляли сперва старший сын Теодор Фердинанд, а потом – дочь, Августа Эмилия. К этому времени предприятие превратилось в акционерное общество: обновление оборудования и расширение производства требовало денег, а эмиссия 4 000 акций по 250 рублей каждая позволила реализовать самые смелые планы владельцев. Но Августа Эмилия в тонкости бизнеса вникать не хотела, а потому передоверила управление двум директорам – немцу Кеншу и голландцу Неандеру. Сговорившись между собой, в 1904 году они выкупили контрольный пакет акций и стали совладельцами мануфактуры, оставив наследницу клана Аухов за бортом. Правда, директорствовать им оставалось недолго: с началом Первой мировой пошли гонения на немцев, подорвавшие бизнес, а после революции 1917-го предприятие было национализировано.

Дворец «откупщицкого царя»

У особняка на углу Английской набережной и Замятина переулка владельцев было немало, - на протяжении своей истории он постоянно переходил из рук в руки и не раз перестраивался. Но одно имя среди списка его хозяев стоит упомянуть отдельно: купец-«миллионщик» Василий Александрович Кокорев был персоной незаурядной с любой точки зрения. В середине XIX века он прослыл «откупщицким царем» и «кандидатом в министры финансов». Оба прозвища были, конечно, скорее шутливыми, но далеко не безосновательными.

(с)???

Родился Василий Кокорев в городке Солигалич недалеко от Костромы, в мещанской семье, - не так, чтобы бедной, но и не особо зажиточной. Отец его был «сидельцем» в казенной винной лавке, то есть наемным приказчиком, или, по нынешнему говоря, старшим менеджером торговой точки. Тут вроде бы и на государство работаешь, и статус есть, а доход невелик. Василий с малолетства обретался при этой же лавке, что называется, «мальчиком на побегушках», и учился всему, что умел отец. Наука пошла впрок: к 19 годам Кокорев младший стал управляющим солеваренного заводика, принадлежавшего брату отца. Но тут все получилось совсем неудачно: через несколько лет правительство отменило бытовавшие до того суровые ввозные пошлины на соль, и солигаличское производство, оказавшись не в силах конкурировать с импортом, закрылось.

Оставшись не у дел, Василий устроился работать управляющим винокуренного завода в Оренбурге. А вскоре молодого дельного парня заметил казанский винный откупщик Лихачев и зазвал к себе в фирму приказчиком. Откупная система в России была, надо сказать, явлением совершенно средневековым и варварским: сперва откупщик перечислял в казну немалую сумму денег, а потом пытался «отбить» ее, торгуя вином, или хлебом, причем в стремлении к прибыли не останавливался решительно ни перед чем. Но зато для предприимчивого человека работа с откупами была самым простым путем к богатству. Если, конечно, у тебя был стартовый капитал.

Осмотревшись в новой должности и профессии, Кокорев, решив обойтись без стартового капитала, предпринял абсолютно авантюрный шаг, - написал в министерство финансов Российской Империи письмо с предложениями по реформированию системы винных откупов, а в доказательство собственной правоты попросил дать ему право поработать с самым неприбыльным регионом. В министерстве почесали затылок и отдали ему Орловскую губернию. Принявшись за дело, Василий Александрович поувольнял половину «сидельцев» за воровство, поднял цену на водку и ввел практику ее продажи в розлив, одновременно подняв на нее цену. Через два с половиной года убыточная губерния оказалась в числе лидеров, а сын солигаличского мещанина получил в управление еще 23 откупа, статус 1-й гильдии купца и звание коммерции советника. О деньгах и говорить нечего, - капитал он приобрел преизрядный.

И вот тут началось самое интересное: заработанные миллионы Кокорев стал вкладывать в разные отрасли российской промышленности, очень четко угадывая, какая из них наиболее перспективна: в развитие железных дорог и телеграфных линий, организацию пароходного сообщения и производство консервов. Причем все это финансировалось, как говорится, в расчете на будущее: «кандидат в министры финансов» очень четко видел перспективу развития рынков.

Настоящим событием стало строительство в 1857 году завода по производству керосина недалеко от Баку. Василий Александрович привлек к делу молодого петербургского ученого Менделеева, который предложил наиболее эффективную схему переработки нефти. От завода к порту был построен нефтепровод, а в порту организован терминал для обслуживания нефтеналивных барж. И все это – задолго до Нобелей, Ротшильдов и Гукасовых.

Будучи правильным русским купцом, и понимая, что меценатство и благотворительность – неотъемлемая часть имиджа, Кокорев немало жертвовал на строительство больниц, приютов, развитие театров, построил на Мсте пансионат для молодых художников и общедоступную картинную галерею в Москве. Это не говоря уже о спонсировании проекта московской конки, вложений в городское благоустройство купеческой столицы и так далее. Москву он, надо сказать, любил гораздо больше, чем город на Неве, и особняк на Английской набережной, 22, равно как и дачу в Царском селе, приобрел потому, что это ему полагалось по статусу. Впрочем, столичное жилье получилось вполне уютным и даже роскошным, на зависть другим купцам и финансистам.

Серьезным ударом для Кокарева оказалась замена винных откупов государственным акцизом. Для него откупа были источником «живых денег», так как громадное его состояние все было вложено в разнообразные проекты, рассчитанные на будуще. И когда этот источник иссяк, все сразу начало разваливаться. Следующие двадцать лет он как мог старался спасти свою бизнес-империю, постепенно распродавая непрофильные активы. Ушла с молотка картинная галерея с пятью сотнями редких полотен, был продан первый в России и Европе гранд-отель «Кокаревское подворье» в Москве, дача под Петербургом. А в 1884-м пришлось расстаться и с домом на Английской набережной. Но все это не помогало: рынки менялись медленно, и перспективные проекты не спешили становиться прибыльными. Весной 1889 года Василий Кокарев, получив очередное нерадостное известие, скоропостижно скончался от сердечного приступа и был похоронен в на Малоохтинском кладбище.