Category: производство

Category was added automatically. Read all entries about "производство".

Здравствуйте, друзья и коллеги!

Рад приветствовать вас на этой страничке.

Что она собой представляет? Просто блог и ничего иного. С разговорами о кулинарии и гурманистических радостях, о пиве и самогоне, о путешествиях по России и за ее пределами, о лесных и водных походах, об истории и краеведении, о журналистике и, временами, о моих книжках. Всего по чуть-чуть, зато без занудства и с картинками. :-) Главное, тут не встретится ни пол-грана лжи. Разве что сказки иногда попадаются. :-)
Так что закуривайте трубку, придвигайте поближе стакан с глинтвейном, и вперед!

Если возникнут предложения о сотрудничестве, - буду рад прочесть ваше письмо по адресу ammes@ammes.ru, или в личных сообщениях. Ну, а о том, чем хорош этот блог в плане информационного партнерства, написано ТУТ

Искренне ваш,
Сергей Кормилицын
Collapse )

Завод предприимчивого караима

Скромный трехэтажный доходный дом на Невском, 125 принято называть домом Левшина – по имени его владельца, петербургского купца первой гильдии. Но связано с этим адресом и другое имя. Здесь, в одном из флигелей располагался механический завод и слесарные мастерские Якова Моисеевича Айваза, сумевшего проделать путь от провинциального ремесленника до владельца одного из самых высокотехнологичных российских заводов.

(с)???

В Петербург Яков Моисеевич попал в конце 1870-х, – с той же мотивацией, что и множество других молодых провинциалов, отправлявшихся в имперскую столицу, – добиться успеха, разбогатеть и так далее. Денег особых у него не было, зато характер был пробивной, а образование – приличное, так что он устроился работать в дирекцию табачной фабрики «Братья Рошаль» и очень быстро сделал карьеру, поднявшись от рядового клерка до управляющего папиросным отделением. А это была, надо сказать, позиция серьезная, – папиросы в ту пору были в моде и производство их было делом сверхприбыльным.

Однако вскоре, поняв, что, несмотря на хорошую зарплату, палат каменных на фабрике не наживешь, и разбогатеть можно, только работая на себя, молодой караим уволился с руководящей должности и открыл собственную мастерскую по производству папиросных гильз. Совсем небольшую – одна комната, полдесятка работников, да вывеска «Мастерская Лебедь» над входом. Почему «Лебедь»? Наверное, просто потому, что лебедь – это красиво. Папиросные гильзы были товаром очень ходовым, – многие любили набивать папиросы самостоятельно, а не покупать готовые, – так что дело оказалось прибыльным.

Но по-настоящему «взлетел» бизнес после того, как Яков Айваз купил у изобретателя Михаила Куркевича чертежи гильзонабивочной машины. С крупными табачными производствами у новатора отношения не сложились, а Айваз его выслушал и решил рискнуть, - выделил денег и снял помещение для сборки в одном из флигелей дома 125 по Невскому проспекту. Изобретение удалось воплотить в металле в довольно короткий срок, и вот тут-то петербургские табачники поняли, что просчитались, отказав в свое время Куркевичу. Станок оказался отличным, высокопроизводительным, так что желающих его приобрести нашлось немало, а Айваз цену за машины запрашивал справедливую, но солидную. Приют изобретателя превратился в «Механические заводы и мастерские Я.М.Айваз». А сам Яков Моисеевич вынужден был, заплатив гильдейский сбор, стать уже не мещанином, а купцом: прибыль в 10-12 тысяч рублей в год требовала легализации. Новый статус предполагал и совсем другое, новое отношение к жизни, так что в 1902-м он еще и женился, выбрав в супруги дочь швейцарского коммерсанта Антуанетту Абелен. Квартиру молодожены снимали там же, на Невском, 125 – с окнами на проспект и черной лестницей, ведущей прямо к заводу.

В чем не откажешь новоиспеченному купцу, так это в чутье на конъюнктуру рынка. На создании машин для табачного производства он не остановился и отслеживал самые разные технические новинки, способные приносить прибыль, так что вскоре его завод выпускал целый перечень различного рода машин и технических изделий. А поскольку для развития производства были необходимы средства, Яков Айваз превратил его в акционерное общество, предусмотрительно оставив 51% акций себе.

Вырученные от продажи ценных бумаг деньги Айваз вложил в строительство новых корпусов на северной окраине города, на Выборгской стороне: производственные площади на Невском не позволяли справиться с крупным государственным заказом, полученным в 1911-м от Министерства обороны – на производство патронных гильз. А там и новые заказы подоспели: на изготовление миллиона прицельных рамок для винтовок Мосина, на штыки для этих же винтовок. Только за 1915-й год сумма контрактов составила более 30 000 000 рублей. Это уже были не слесарные мастерские, а серьезное предприятие с несколькими тысячами рабочих.

Но настоящую славу бывшему крымчаку, а теперь уже солидному столичному жителю принесли не папиросы и не штыки, а производство электрических лампочек. В 1913-м году компания Якова Моисеевича приобрела у немецкого инженера Вебера патент на изготовление ламп накаливания с вольфрамовой нитью, и, год спустя, приступила к их массовому производству. Выпускалась новинка под товарным знаком «Светлана». Если верить городской легенде, Айваз придумал имя для бренда в честь дочери, но на деле это была всего лишь аббревиатура от слов – «Световые лампы накаливания».

Впрочем, предприятие прославилось не только своей продукцией, а еще и тем, насколько беспокойным и социально активным был его коллектив. На заводе действовал профсоюз, рабочие кружки, партийные ячейки левых партий, постоянно случались стачки и забастовки. Думается, именно поэтому Яков Моисеевич, будучи человеком необычайно сметливым и расчетливым, очень вовремя понял, к чему в России идет дело, и сразу же после февральской революции отправился с семьей в Париж, чтобы больше в Россию не возвращаться.

Оставшийся «на хозяйстве» управляющий — брат супруги владельца — вывел с завода максимум активов, так что за рубежом Яков Айваз не бедствовал и вполне благополучно дожил до 1930-го, мирно скончавшись в окружении безутешной родни. А основанный им завод просуществовал еще более века. Имя «Светлана» было известно далеко за пределами нашей страны.

Почему винзаводы сваливают из города

Если говорить, что называется, по исторической справедливости, то заводам в городской черте не место. Вообще никаким. Ни винным, ни, тем более металлургическим. Ну не планировалось такого никогда за всю историю градостроительства. Заводы и фабрики всегда были на окраинах. Возле них неизбежно выстраивались рабочие поселки и казармы, но это все-таки было не в городской черте.

Почему так? Ну, чисто потому, что это правильно и удобно. За пределами города и логистика проще, и людям жить заводская суета не мешает со всем своим шумом, дымом и запахами. И все были довольны.

Другое дело, что город растёт, территорию отъедает со скоростью голодного едока, вот и оказываются производства среди жилой застройки, формируя серую зону. Между тем, заводы после 1917-го уже не частные, а государственные, существующие в рамках госбюджета. А плановая экономика при всех своих несомненных плюсах (и минусах) перемещение заводов на новые места не предусматривала, потому что граждане и так потерпят, а переезд предприятия на новое место — это лишние траты. Вот и вросли предприятия в городскую среду, став её неотъемлемой частью, — и Кировский с Балтийским и Северной верфью, и "Игристые вина" с ныне покойной "Красной Баварией". "И заводская проходная, что в люди вывела меня" оказалась через улицу от твоего подъезда.

Совершенно естественным в этом случае будет вопрос: а почему же тогда со сменой государственного строя и идеологии все заводы не рванули взапуски за город? Тут, сами понимаете, у каждого ответ свой. У кого–то пресс гидравлический сто тыщ тонн весит, да другого оборудования по территории столько, что перевозить заколебешься, бросить жалко, а новое купить дорого. А кто–то - "не будем показывать пальцем, но это был слоненок" (с) к портам привязан накрепко. Потому что сырьё сплошь аргентинское да чилийское, - свое-то в эпоху запойной борьбы с алкоголизмом почикали нафиг.

И тут - вот только представьте себе такую картину! - где-то наверху, на правительственном уровне, в самых, как говорится, горних эмпиреях принимают решение об отмене закона притяжения. Перевозка многотонного пресса становится копеечной, да и все остальное оборудование можно собрать и в одной руке унести. Кто из здравомыслящих владельцев заводов-газет-пароходов останется со своим предприятием в городской черте с ее вечными пробками, проблемами с работой ночью, жестким контролем выбросов и пр.? Да никто, разумеется!

Вот такая вот картинка, в общем-то, у нас и сложилась. Не в точности, разумеется, но близкая весьма. Запретили использование импортного сырья для напитка, в названии которого есть слово "российское", - и у всех оказались внезапно развязаны руки. Потому что, если ты, скажем, выпускаешь "Российское шампанское", логичным образом сменившее "Советское", — можно забить на сложную логистику, пересесть на кубанское и крымское сырьё и свалить из города, оставив наконец градозащитникам условный особняк Безбородко с его львами, сбросить с себя лишнюю ответственность, отряхнуть с ног прах лишнего исторического наследия и почувствовать себя счастливым. Табачные производства так поступили уже давно. Пришла пора винных. И вино потекло из города. Ну, что ж. Как пел товарищ Лагутенко, - "Утека-ай!" Давно пора.

Бродячая фабрика несуществующих братьев Вундер

Россия во второй половине XIX века была страной униформированной. Мундиры и фуражки носили не только военные, но и чиновники, и студенты, и гимназисты. Причем разнообразие униформы было весьма велико, и ассортимент требовавшихся для нее аксессуаров тоже был немалым. Так что производство пуговиц для форменной одежды и кокард для фуражек являлось бизнесом отнюдь не мелким и не настолько узко заточенным, как может показаться с современной точки зрения. И Александр Иванович Вундер, владелец пуговичной фабрики на Васильевском острове был предпринимателем успешным и зажиточным.

(с)???

В принципе, понять, почему он занялся производством именно такого товара, можно вполне. Отец его – Иоганн Дитрих Вундер – был портным, причем, судя по всему, далеко не последнего разбора. Во всяком случае, он мог себе позволить жилье и мастерскую в самом центре города, на Малой Садовой. А значит, чисто по логике вещей, заказов на мундиры – чиновничьи и военные – у него должно было быть немало. Так что разнообразные пуговицы – с гербами и без, металлические, стеклянные и костяные – в его доме должны были водиться в избытке, становясь периодически игрушками его детей.

Товар для портных
Справедливости ради, нужно сказать, что Александр Вундер перенимать профессию отца желанием не горел. Намного привлекательнее казалось ему аптекарское дело. Так что по достижению совершеннолетия он устроился работать в аптеку на Каменном острове, став сперва помощником провизора, а потом – приказчиком. Но денег это приносило немного, а жизнь в имперской столице – удовольствие не дешевое. К тому же начали складываться романтические отношения с юной Луизой Юнгарт, дочерью мастерового из петербургской немецкой общины. Так что в качестве побочного приработка Вундер младший организовал небольшую пуговичную мастерскую, прямо во дворе своего дома на Каменноостровском, 39. Полдесятка рабочих и один единственный пресс.

Основными покупателями продукции этого микропредприятия были отец Александра и другие портные-немцы, для которых национальная солидарность значила, подчас, больше чем интересы бизнеса. Однако со временем заказов становилось все больше, а дело становилось все прибыльнее, так что уже в середине 1870-х Александр Иванович, которому к тому времени стукнуло тридцать лет, перебрался на Васильевский остров, где приобрел на 16 линии небольшой деревянный домик, а при нем – хороший кусок земли с хозяйственными помещениями, в которых разместилось пуговичное производство. Теперь это была уже не мастерская, а настоящий завод, на котором трудилось почти тридцать человек рабочих, да и Александр числился не аптекарским приказчиком, а купцом 2-й гильдии.

Мундирный госзаказ
Между тем, росло не только производство, но и семья. В 1873 году Александр и Луиза обвенчались, и вскоре на свет появились две дочери – Мария Александрина и Александрина Оттилия, а супруги мечтали еще и о сыне. Жилье требовалось попросторнее. Так что семья Вундеров сменила место жительства еще раз, переехав в добротный и просторный двухэтажный особняк на 13 линии, 22. Подрос и заводик. Стало больше и оборудования, и рабочих – под сотню человек трудилось на Вундера. А еще появились крупные заказы, в том числе – государственные, ведомственные. Кроме металлических пуговиц – оловянных и медных – в ассортименте теперь были кокарды, пряжки ремней, должностные, полковые и академические знаки. Добрая половина столичных чиновников застегивала свои мундиры на вундеровские пуговицы.

Удалось отхватить и заказ на изготовление холодного оружия – кортиков и сабель. Клинки для них заказывались у серьезных производителей – золингеновские и люнешлоссовские, но дорабатывались и снабжались рукоятями и ножнами уже в цеху на Васильевском. К этому времени, кстати, производство получило и собственное имя – Фабрика металлических изделий и холодного оружия «Братья Вундер». Братьев у Александра Ивановича не было, так что по сию пору остается загадкой, почему он так назвал свое предприятие. То ли ради солидности, то ли вследствие каких-то личных причин.

Последний переезд
Чтобы справиться с возрастающим потоком заказов Александр Иванович решился на еще один переезд и купил у фабриканта Карла Прейса доходный дом на 14 линии, 89 и металлический завод на прилегающей к нему территории. Но оценить результаты очередного укрупнения производства не успел. В августе 1892 года его не стало. Вдова Вундер родив долгожданного сына уже после смерти супруга, в начале 1883-го, внезапно оказалась не мягкохарактерной домохозяйкой, а настоящей железной леди и взяла управление предприятием на себя. Через некоторое время она вышла замуж во второй раз, но не сменила ни фамилию, ни название предприятия. А в 1913-м году передала бразды правления сыну. Так что, говоря «Братья Вундер», нужно понимать – отец, вдова и сын.

Фабрика на 14 линии не сохранилась, последний ее цех был снесен несколько лет назад, а четырехэтажный доходный дом стоит по сей день, хоть и выглядит старым и ветхим на фоне соседней новостройки. Это – единственный вундеровский адрес, по которому сохранилось историческое здание, непосредственно связанное с именем пуговичного фабриканта.

Особняк хозяина «России»

От старой, дореволюционной застройки в районе Кировского завода не осталось практически ничего. Строения тут были в основном деревянные – двухэтажные бараки «рабочих казарм», особой архитектурной ценностью не отличавшиеся. В первой линии были, разумеется, строения поприличнее – лавки, парикмахерские, питейные заведения, но тоже не капитальные. Однако есть один дом, числящийся ныне по адресу проспект Стачек, 50, напоминающий о прежних временах. Владелец его – Семен Ульянович Богомолов – был некоронованным королем здешних мест, человеком настолько известным, что имя его стало топонимом: нынешняя улица Возрождения называлась до начала двадцатых годов прошлого века Богомоловской. Дело в том, что Семену Ульяновичу принадлежали все окрестные кабаки. Впрочем и все остальное здесь, - кроме, конечно, завода, - тоже было его.

(с)???

Капитал купца Богомолова начался с кружки кипятка. Был Семен крепостным крестьянином. Как он отпросился у барина на отхожий промысел, можно только гадать, но, как бы там ни было, в Петербурге он появился, когда ему еще не было двадцати. В заводские рабочие идти не захотел, воровать не позволяло воспитание, просить милостыню – совесть, так что способ заработка он себе избрал незамысловатый: торговать на рынке кипятком.

Казалось бы, что за товар!? Но, скажем, для человека, приехавшего на рынок издалека и торгующего прямо со своей телеги, кружка кипятка в промозглый осенний, или морозный зимний день – истинное спасение. И полкопейки-копейку отдать за возможность согреться, не отходя от товара, - дело совершенно приемлемое. А услужливый юноша мог еще и в кабак сбегать за рюмкой водки. Вроде бы не велик заработок, но при разумном подходе – и это доход. Так что не прошло и нескольких лет, как был у Семена, сперва лоток с баранками да чаем, а потом и собственное заведеньице. Не трактир, конечно, но чайная, или вроде того. А там еще шибче дело пошло, так что в конечном счете получилось собрать сумму, достаточную, чтобы не только выкупиться из крепостного состояния, но и, заплатив гильдейский сбор, сделаться настоящим петербургским купцом.

Крестьянин по происхождению и воспитанию, Семен Ульянович отлично понимал, что, торговля – торговлей, а подлинной ценностью обладает только земля. И как только ему представилась такая возможность, весь свой капитал он потратил на то, чтобы сделаться землевладельцем, купив огромный участок на Петергофской дороге, как тогда назывался нынешний проспект Стачек. Владельцем земли был банкир Александр Раль. В свое время он за очень скромные деньги скупил пять загородных дворянских усадеб - некогда блестящие дачи Шереметева, Воронцова, Голицына, к началу XIX века вышедшие из моды, так что наследники владельцев были рады избавиться от них, как от обузы. Александру Александровичу, не имевшему в юности ни гроша за душой, льстило обладание такой собственностью. Вскоре, однако, Раль разорился, вложив огромную сумму в широко рекламировавшиеся, но оказавшиеся несостоятельными иностранные акции, и земля снова пошла с молотка. Тут-то ее и купил Богомолов.

С общепринятой точки зрения, это была совершенно бросовая территория. Да еще на самом ее краю коптил небо маленький чугунолитейный и машиностроительный заводик, чуть не смытый наводнением 1824-го, и теперь едва сводивший концы с концами. В общем, как ни погляди, - не покупка, а сплошной убыток. Но в 1868 году заводик приобрел Николай Путилов, всего за дюжину лет превративший его в мощнейшее предприятие. И вот тут-то стало понятно, кто лучше всех понимает в бизнесе. Во-первых, Путилову пришлось сходу заплатить Богомолову, чтобы иметь возможность расширить завод. Во-вторых, потребовалась земля для постройки «рабочих казарм» - тех самых двухэтажных бараков. В-третьих, обнаружив, что возле завода появился целый жилой район, сюда потянулись самые разные предприниматели, которым тоже надо было строить торговые помещения. Семен Ульянович не скупился и землю продавал всем желающим, но цену назначал серьезную, и буквально за дюжину лет превратился из средней руки купчика – владельца сомнительной загородной недвижимости – в настоящего миллионера и потомственного почетного гражданина столицы.

При этом в ближайших окрестностях Путиловского завода немало построил и сам Богомолов. В его репертуаре было два типа строений: доходные дома и кабаки. Причем рассчитанные на самую разную публику. Скажем, трактир «Россия», стоявший в первой линии, прямо напротив завода, был заведением не просто приличным, а даже роскошным, но были заведения и попроще – для рабочего люда. В этих можно было даже переночевать, если вдруг кто опасался в день получки идти домой в подпитии и с деньгами. Целая трактирная империя получилась – «Финский залив», «Марьина роща», «Китай» и множество других. Открывались они рано, часов в 5 утра, чтобы идущие на работу могли зайти, выпить чаю.

Дом для своей семьи – затейливый двухэтажный терем в псевдо-русском стиле - Семен Ульянович построил в 1872-м прямо рядом с «Россией». Об интерьерах его теперь судить сложно, но был там, судя по планировке, и бальный зал, и просторная столовая, и хозяйский кабинет с окнами на Петергофскую дорогу. В этом доме Семен Богомолов прожил до самой смерти, и умер в 1913-м году в возрасте 97 лет.

Сын его Степан Семенович, унаследовав отцовский бизнес, моментально распродал все питейные заведения и доходные дома. Он не хотел быть купцом, а мечтал быть общественным деятелем и считал, что владение трактирами марает его репутацию. Был он членом уездного земства, директором Петроградского губернского кредитного общества, благотворителем, жертвовавшим на строительство церквей, на больницы и приюты. Мог себе, собственно, позволить: родительских миллионов хватило бы на три поколения вперед. Однако до революции оставались считанные годы.

В 1918-м Степан Богомолов был обвинен в контрреволюционной деятельности и расстрелян вместе с его сыновьями. Династия пресеклась.

Дом-завод династии винокуров

Это здание на берегу Обводного канала выглядит откровенно странно, - не поймешь с первого раза, для чего его построили? Для заводского корпуса – слишком роскошно, для фабричной конторы – размах великоват и этажность, для жилого дома – уж больно место неудачное, посреди промышленных предприятий и казарм. На самом же деле это и то, и другое, и третье. В доме 90 по набережной Обводного располагался ликеро-водочный завод, принадлежавший целой династии петербургских винокуров – семье Штритер, офис предприятия и, заодно, квартира его владельцев.

т(с)???

Основатель династии – остзейский немец Фридрих Фердинанд Штритер появился в Петербурге в 1833-м. До этого его долго носило по окраинам Российской Империи – из провинциального Таллина, звавшегося тогда Ревелем, в не менее провинциальную Ригу, а оттуда – и вовсе в глушь, на Сааремаа, но где бы он ни жил, основным его занятием было винокурение. И, судя по всему, в деле этом он поднаторел изрядно, и опыта набрался немалого. Перебравшись в столицу и записавшись купцом третьей, а затем второй гильдии, он основал предприятие, продукция которого в кратчайший срок стала пользоваться бешеной популярностью.

Не прошло и трех лет, как штриттеровские водки, настойки и ратафии начали закупаться для нужд Императорского двора, а это было достижением серьезным, там контроль качества производился на полную. Среди обывателей северной столицы ценились «Ревельская» тминная, «Английская горькая», «Желудочная двойная», «Зубровка», «Кюммель лимбургский», ликеры «Анисет» и «Кюрасао», причем последний выпускался в двух вариантах – «французском» и «кипрском», отличавшихся друг от друга по вкусу и рецепту. Но коронным, фирменным напитком семейной компании, был бальзам «Черный рижский», рецепт которого Фридрих Фердинанд, закономерно ставший в Петербурге Федором Федоровичем, привез с собой из Прибалтики.

Отцовский бизнес в 1855-м продолжил Александр Штритер. Именно при нем завод, сменив несколько адресов, окончательно расположился на Обводном. Место было удобное, канал служил и транспортной артерией, и источником воды. Впрочем, относительно качества воды и пригодности ее для производства напитков Александр Федорович иллюзий не питал, поэтому ее в обязательном порядке дистиллировали, что не могло не сказаться самым положительным образом на качестве продукции.

В 1866 году завод Штритеров получил официальный статус Поставщика императорского двора и право маркировать свои напитки специальным знаком с изображением двуглавого орла. Материальных преимуществ этот статус не давал, но о безупречном качестве продукции говорил многое: стоило лишь раз проштрафиться, «просев» по качеству, и почетного звания могли лишить. А чтобы получить его вновь, пришлось бы потрудиться изрядно и долго. Легендарное предприятие Смирнова - один из главных конкурентов Штритеров – утратив право именоваться поставщиком, добивалось его возвращения многие годы.

Была, кстати, в этот период у предприятия и еще одна статья дохода: головные фракции при выгонке спирта отделялись, смешивались со скипидаром, и эту ядреную смесь город закупал у винокуров для заправки уличных фонарей. Тут главное было выдержать правильную пропорцию, потому что если в жидкости скипидара оказывалось слишком много, - фонари начинали нещадно коптить.

Нынешнее здание на Обводном, 90 было построено уже при третьем представителе династии – Владимире Александровиче, в крещении – Бруно-Вольдемаре. Он вплотную занялся маркетингом и продвижением бренда предприятия. Реклама завода и его напитков приобрела такой размах, что фамилия Штритер чуть было не превратилось в имя нарицательное для обозначения вкусного крепкого спиртного. В это же время на вывеске завода появляется ненавязчивая приставка «фон», намекающая на аристократические корни владельцев, а в массы оказывается вброшена легенда о шведском происхождении семьи и ее родственных связях с плененным Петром I при Полтаве маршалом Шлиппенбахом. Как ни смешно, а это ненавязчивое проявление тщеславия спасло Штритеров от всевозможных репрессий в 1914-м, когда после начала Первой мировой начались гонения на немцев.

Здание завода, выстроенное Владимиром Александровичем на набережной канала было для своего времени абсолютно новаторским, созданным по принципу конвейера, так что подготовка сырья, бродильный цех, цех дистилляции и водоподготовки, помещения для настаивания и выдержки располагались по цепочке, выстраивая весь производственный процесс как по линеечке. Все, что можно, было автоматизировано, для чего во дворе, в специальном флигеле работала английского производства паровая машина, а учет и контроль качества сырья и продукции были отлажены с чисто немецкой дотошностью. Мало того, все выпускаемые напитки были разделены по категориям и учитывались по-разному, так что даже введенная министром финансов Витте государственная винная монополия не смогла повредить предприятию. В частности, «Черный рижский» бальзам выпускался в категории «аптечные товары», а целый ряд настоек – от померанцевой до «Ерофеича» - предназначался специально для продажи большими объемами в трактиры, для продажи в розлив, - это не требовало специальной лицензии.

Сложнее всего пришлось последнему владельцу завода – Владимиру Владимировичу, на долю которого пришелся и сухой закон, и обе революции 1917-го, и национализация предприятия. Завод был закрыт, семью разбросало по всей стране, - кто-то воевал за белых, кто-то за красных. Однако последний из династии винокуров Штритеров все эти события пережил, остался в живых, и даже выпустил в 1934 году фундаментальный труд, ставший своего рода классикой жанра, итог и венец столетнего семейного опыта – книгу «Технология винокурения и производство спиртных напитков». Современный бальзам «Черный рижский» выпускают сегодня по рецепту, взятому оттуда.

Дом потомка пивной династии

Как-то так повелось, что пиво у нас считается напитком не изысканным. Однако были и иные времена, когда в среде петербургской аристократии отнюдь не зазорным считалось предпочесть его шампанскому, а у гуляк из числа военных настоящим шиком было вместо того, чтобы мучиться с откупориванием пробки, лихо срубить саблей горлышко толстостенной зеленой бутылки. В общем, напиток этот был в чести, и быть пивным фабрикантом было нисколько не менее почетно, чем владельцем виноградников где-нибудь в Тавриде. Так что Эдуард Петрович Казалет, владелец особняка на Английской набережной, 6, был в Санкт-Петербурге персоной почтенной и почитаемой и с гордостью носил звание потомственного почетного гражданина, даром, что оставался подданным британской короны.



Завод дедушки Ноя
С пивом петербургская династия Казалетов связана неразрывно. Началось все еще с деда Эдуарда Петровича – Ноя Казалета, открывшего в екатерининские времена пивоваренный завод в Нарвской части города, близ деревни Кальюла, которую на русский манер называли Калина. Тот самый пивзавод, что несколько позднее стал называться Калинкинским. Практически одновременно с ним построил в Петербурге аналогичное предприятие шведский подданный Абрахам Крон – главный конкурент Казалета старшего. В попытках превзойти друг друга они, собственно, и заложили базу для развития российского пивоварения.
Дети же их – Петр Казалет и Федор Крон – пришли к выводу, что конкуренция, это, конечно, здорово, но лучше один мощный завод, чем два маленьких, и объединили активы, создав фирму «Казалет, Крон и Ко». Дело сразу пошло намного бодрее. Старый завод дедушки Ноя разросся, обзавелся новыми корпусами, собственной солодовней, дробилками с тяжелыми каменными жерновами. К 1855 году здесь производилось 262 556 ведер пива в год, - 3 228 389 литров. Для той поры масштаб весьма немалый! Радовал и ассортимент: помимо классического напитка, сваренного на баварский манер, производился портер, венское пиво, несколько видов питного меда, а еще – напитки безалкогольные – морсы, лимонады, воды. В общем, бизнес развивался и рос.

Три товарища
Но по-настоящему все завертелось, когда во главе предприятия встал внук Ноя Казалета – Эдуард Петрович. Отец его в конце 1850-х скончался, а второй совладелец – Федор Крон, - будучи человеком уже пожилым и пребывая в глубоком расстройстве после смерти старого компаньона и товарища, практически оставил дела на управляющих и уехал в Дрезден. Казалет младший разыскал его там и уговорил продать его долю в бизнесе. Теперь все было в одних руках.
Тем не менее, Эдуард Петрович понимал, что для серьезного расширения производства его собственного капитала, - пусть по той поре и немалого, - явно не хватит. А потому привлек к делу двух компаньонов: английского купца Вильяма Миллера, занимавшегося оптовой торговлей разнообразными съестными припасами и взявшегося наладить сбыт, и логистику, и прусского подданного Юлия Шотлендера, принявшего на себя всю «бумажную» работу и занявшего пост исполнительного, или, как тогда говорили, «распорядительного» директора. Предприятие превратилось в «Калинкинское пивоваренное и медоваренное товарищество».
Насколько эта перемена пошла на пользу заводу, стало понятно сразу же. Во-первых, моментально расширился сбыт продукции, во-вторых, совершенно естественным образом, чтобы насытить возросший спрос, выросло и производство. В 1870 году объем производства одного только пива, не считая других напитков, составил 1 479 476 ведер – больше, чем у всех остальных столичных пивоваренных заводов вместе взятых, - а их к тому времени, было уже шесть! А дружественная фирма «Вильям Миллер и Kо» продолжала расширять географию сбыта продукции завода, так что столичного пива можно было выпить практически по всей России - и в Нижнем, и в Екатеринбурге, и под каштанами киевского Крещатика, и в провинциальной, но гордой Варшаве.

Дворец на набережной
Особняк на Английской набережной Эдуард Петрович приобрел в 1865-м. Приобрел, и сразу же перестроил на самый модный манер – в стиле необарокко. Самое время было позаботиться о создании семейного уюта, ведь как раз в этот год супруга Казалета младшего Элизабет Зютерланд родила ему сына – Уильяма Маршала Казалета, единственного и неповторимого наследника пивоваренной династии. Дом получился, правда, скорее, роскошным, чем уютным, и родовым гнездом не стал. Но зато обладание им поддерживало статус владельца крупного и преуспевающего столичного предприятия, так что приемы и светские рауты проходили именно здесь. Беломраморная дворцовая лестница, богатая лепка и панно большой гостиной, мраморный камин тонкой работы, - все это производило впечатление на гостей. Впрочем, лет десять спустя Казалет всю эту роскошь продал, сменив пышную обстановку на более скромную.

В 1883 году Эдуард Петрович скончался в возрасте всего-навсего 55 лет, не надолго пережила его и супруга, так что его двадцатитрехлетнему сыну Уильяму ничего не оставалось, как быстро вникнуть в дело и включиться в руководство товариществом. К этому времени Калинкинский завод был одним из самых крупных пивоваренных предприятий Европы с основным капиталом в 2 миллиона рублей и возможностью привлечения средств в объеме трех миллионов. На протяжение двух десятилетий сын Эдуарда Петровича принимал активнейшее участие в жизни семейного предприятия. Но после революции 1905 года осмотрелся вокруг, что-то, видимо, понял и уехал в Англию, в Кент. Дальнейшие события российской истории происходили уже без него.

Контора керосинового заводчика

Теперь уже, наверное, никто и не вспомнит, отчего деревянный особнячок на Петровской косе, - ныне рассыпающийся от ветхости, но прежде весьма роскошный, - стали называть «домом Нобеля». К Нобелю, - тому самому, что изобрел динамит и учредил всем известную премию, - он отношения не имеет вовсе никакого. Зато связано с ним имя невероятно предприимчивого и дальновидного человека – Уильяма Хопера Ропса, американского подданного, петербургского обывателя и российского купца, отлично умевшего делать деньги, но не задумывавшегося об экологии. Впрочем, кто о ней задумывался в XIX веке-то!?

(с)

Как американский подданный появился на берегах Невы и почему предпочел остаться здесь до конца жизни, доподлинно неизвестно. Можно только сказать, что человеком он был не бедным, а торговые связи имел основательные и налаженные. Мало того, у него даже небольшой флот собственный был – три фрегата, безостановочно курсировавших через Атлантику. Туда – с грузом пеньки и льна, обратно – с хлопком и тканями. При правильной организации дела и регулярности поставок такая торговля приносила немалую прибыль, ведь пенька была ходовым товаром, - из нее делали канаты для оснащения парусного флота. Вскоре, однако, Уильям Ропс обнаружил, что хотя прямо сейчас прибыль и не падает, но в перспективе его предприятие ожидает печальное будущее: на горизонте замаячила эпоха пароходов. Еще чуть-чуть, и оснастка для парусников начала бы падать в цене. А значит, нужно было искать новую нишу, срочно менять профиль. И деловой американец быстро продал свои фрегаты, свернул торговлю и повесил на дверь конторы замок. Благо век XIX-й для предприимчивых людей был поистине золотым: новые материалы, новая техника, новые изобретения появлялись с невиданной скоростью, а интерес потребителя ко всем этим новинкам был просто невероятным.

Внимание Ропса привлекло новое интересное вещество – «осветительное масло, не дающее копоти», которое в 1846 году продемонстрировал общественности канадский ученый Абрахам Геснер, - керосин. Справедливости ради скажем, что копоть от керосина все же есть, но по сравнению со светильным жиром, изготовленным из китовой ворвани, которым заправляли лампы прежде, он, и правда, почти не коптит при сгорании. В 1851-м в Англии появилась первая промышленная установка, позволявшая изготавливать это «масло» путем перегонки сырой нефти. В 1853-м в русском Львове изобретатели Лукасевич и Зех создали безопасную керосиновую лампу. В 1854-м была зарегистрирована торговая марка «керосин». Не удивительно, что уже в самом начале 1860-х предприимчивый американский купец взял в долговременную аренду землю на Петровской косе и приступил к строительству «невто-очистительного завода» - иными словами, керосиновой фабрики.

Петровскую косу ему отдали за сущие копейки. Еще бы! Место это было бросовое, гиблое, не годящееся ни под дачи, ни под огороды, ввиду того, что оказывалось под водой при малейшем наводнении. Но для завода, существующего на привозном сырье – каспийской нефти, - оно подходило практически идеально: наливные баржи, выполнявшие в те поры роль современных танкеров, могли швартоваться прямо к территории предприятия. Да и до центра города было не так далеко, так что со сбытом готовой продукции тоже проблем не возникало.

Сам завод располагался на конце косы, примерно там, где сейчас находится здание яхт-клуба, а по берегам было построено 11 «бараков» для хранения сырья и готовой продукции – бетонных, с каменным полом и бревенчатой пристанью у каждого. Текли эти «бараки», несмотря на каменные полы, нещадно, отравляя окружающую акваторию. Но в то время к подобным вещам относились просто, хотя и морщили носы от тяжелого запаха, а рыбу возле косы и Крестовского старались не ловить, потому что она тоже, как вспоминают, пахла специфически.

Помимо собственно, керосина, применявшегося решительно везде, - от освещения до аптекарских и ветеринарных целей, - и бензина, использовавшегося как универсальный растворитель, завод производил разнообразные смазочные масла, топливный мазут и косметический вазелин. И прибыль приносил невероятную. Разумеется, Уильям Хопер Ропс, подобно всем фабрикантам той поры, хотел постоянно держать руку на пульсе своего дела, так что дом он тоже построил на Петровской косе. Свежего воздуха тут было, мягко говоря, маловато, но, согласно старинной максиме, деньги не пахнут.

В 1894 году основатель предприятия отошел от дел, передав бразды своему сыну Эрнесту, который обновил и расширил предприятия с привлечением внешнего капитала, превратив его в акционерное общество «Нефтеперегонный завод В. Ропс и компания» с капиталом более 1 200 000 рублей. Ему же принадлежит идея перестройки отцовского дома. Именно с легкой руки Эрнеста и появился в первые годы ХХ века известный нам сегодня «дом Нобеля» - элегантный двухэтажный деревянный особняк с башенкой. Выглядел он совершенно по-щегольски, а построен был, судя по тому, что разменял уже вторую сотню лет, на совесть. На первом этаже располагалась контора предприятия, а над ней – хозяйская квартира, из окон которой можно было приглядывать за жизнью завода.

Старший Роппс до революции не дожил, мирно скончавшись в окружении семьи под звуки работы основанного им предприятия. А его сын, мудро решивший не принимать российское гражданство, а, будучи петербургским 1-й гильдии купцом, остаться-таки гражданином Соединенных Штатов, как только разразились события октября 1917-го, уехал за океан.

Первый, магистральный, русский

Новшества в России от веку приживаются непросто. Изобрел русский человек что-то новое, взлетел, фигурально выражаясь, выше колокольни, - но пойди-ка еще это изобретение внедри! Тем паче, что правящий класс, которого в Империи было меньше двух процентов от общей численности населения, традиционно косит глаз на Запад, предпочитая приобретать новинки у мудреца-англичанина. В общем, так уж получилось, что первый российский магистральный паровоз, способный переместить железнодорожный состав приличного веса на большое расстояние, был выпущен только 11 августа 1845 года – через восемь с копейками лет после того, как в России в принципе появилась железная дорога.



Причина такой задержки, в первую очередь, наверное, в том, что этот вид транспорта изначально вообще не воспринимался в России всерьез, - разве что, как забава, развлечение, необычный способ добраться до загородной императорской резиденции. Потому что все необходимые предпосылки для того, чтобы развивать его, в стране присутствовали. Паровую машину Иван Ползунов создал еще в 1759-м, на полвека позже, чем Томас Ньюкомен, но практически одновременно с Джеймсом Уаттом, первый свой «сухопутный пароход» Ефим и Мирон Черепановы собрали в 1833-м и, мало того, не остановились на этом, всего сконструировав два десятка таких механизмов, один другого сильнее и эффективнее, так что теоретически вполне можно было бы использовать собственные ресурсы. Но, тем не менее, для первой российской железной дороги, запущенной в 1837-м, паровоз был приобретен английский, конструкции Джорджа Стефенсона.

Импорт высокотехнологичной техники – а паровозы для той эпохи такими и были - дело дорогое и всегда невыгодное для импортера. Зато для производителя ее это – золотое дно. Так что вполне можно понять тех, кто утверждает, что уж больно как-то быстро и своевременно умерли отец и сын Черепановы, как раз к началу строительства и запуска Николаевской железной дороги, когда стране был бы нужен собственный подвижной состав. Но, как бы ни было велико искушение согласиться с «теорией заговора», в этот раз международная конкуренция, и правда, порой доходившая до применения абсолютно неприемлемых приемов, не при чем. Во-первых, импортной техники для новой магистрали было приобретено совсем немного, во-вторых, при всем уважении к Черепановым, их «пароходы» ездили на дровах, а это – не самое высокоэффективное и не самое удобное топливо, уголь в этом отношении намного лучше. А кроме того, к моменту запуска новой железнодорожной магистрали, соединившей две столицы, отечественные технологии уже позволяли создавать машины намного более совершенные, чем паровые тягловые лошадки уральских мастеров. И локомотив, вышедший 11 августа 1845 года из цехов Александровского завода, был тому наглядным подтверждением.

А за ним последовали и другие – с различной мощностью, разным числом ведущих колес и так далее, очень скоро получившие узкую специализацию, разделившись на грузовые, пассажирские, маневровые. Так что российское паровозостроение начало развиваться довольно быстро, - стоило только железной дороге превратиться из забавного аттракциона в серьезное транспортное предприятие.

А дальше развитие пошло еще быстрее. Как только в 1860-х в стране стали появляться все новые государственные, и частные железнодорожные ветки, начали одно за другим открываться и предприятия, обеспечивающие их подвижным составом: началось строительство паровозов на Невском заводе, Путиловском, Луганском, Харьковском, Брянском, Коломенском. Причем, поскольку техника конструировалась оригинальная, а не копировалась с западных образцов, очень скоро сформировалась и собственная школа паровозостроения, породившая абсолютно новые подходы и технологические решения. Ей же, кстати, нужно сказать спасибо за сформулированный и внедренный принцип унификации деталей, благодаря которому, несмотря на множество разнообразных типов российских паровиков, детали от одной машины могли быть использованы для ремонта другой.

В общем, в течение буквально пары десятилетий от паровозного импорта удалось отказаться полностью, и к рубежу XIX и XX веков всю потребность в паровых машинах полностью перекрывала собственная промышленность Российской Империи: за два последних предреволюционных десятилетия было построено 16 064 паровоза разного типа и назначения. Уникальная была техника, - неприхотливая, способная в случае нужды работать на практически любом топливе, а не только на штатно полагающемся угле, спокойно выдерживавшая перегрузки в четыре раза выше паспортных, дешевая в обслуживании и ремонте. Не удивительно, что история российских паровозов растянулась более чем на столетие: последний из них покинул заводской цех в 1956 году.

Дом Шопена. Не композитора

Феликс Шопен никогда не планировал ехать в Россию и уж тем более не мечтал о том, чтобы провести здесь всю жизнь. Зачем!? Ему было хорошо и в Париже, в отцовской литейной мастерской, которую Феликс должен был унаследовать. Но пришлось бросить все, оторваться от корней и отправиться в далекий и чужой Санкт-Петербург: там, на Васильевском острове работал завод, половина активов которого принадлежала его отцу – Жюльену. И над этим заводом нависла перспектива банкротства. Нужно было срочно брать контроль над предприятием в свои руки. Кто бы знал, что короткая, как задумывалось, командировка затянется на полвека?

Завод на 25 линии Васильевского острова вырос из маленькой бронзолитейной мастерской, которую французский подданный Александр Герен основал еще в 1805-м. Разнообразное литье – подсвечники, чернильницы, пресс-папье – продавалось бодро, так что Герен решил производство расширить, а для того пригласил в долю компаньона - литейщика Жюльена Шопена. Тот помог и с деньгами, и с подбором персонала, а помимо того - стал поставлять в Петербург новейшие модели для отливки. В ассортименте производимых предприятием товаров появились люстры, настольные лампы и даже часы, а объемы продаж выросли настолько, что в 1820-х в Петербурге на Большой Морской и в Москве на Тверской открылись фирменные гереновские магазины. Но время шло, мода менялась, подрастали конкуренты, а основатель предприятия не молодел, ему становилось все сложнее управлять заводом. Прибыли начали падать. Вот тут-то Жюльен Шопен и отправил ему в помощь своего потомка.



Несмотря на то, что в 1838-м, на момент приезда в Россию Феликсу Шопену было всего 25 лет, он был уже опытным литейщиком и, паче того, опытным коммерсантом. Так что в обстановке он разобрался очень быстро, на должности директора завода освоился и повел дела так, что уже в 1841 году петербургский завод перешел в собственность его семьи. При этом все было устроено настолько дипломатично, что Герен остался не в обиде.

Новый хозяин завода расширил ассортимент интерьерной бронзы, которой прославился его предшественник, а помимо того наловчился получать государственные заказы. Да не простые, а такие, что могли принести славу и предприятию, и ему самому, помочь вытеснить на вторые позиции самого крупного петербургского конкурента – немца Шрайбера. В середине 1840-х предприятие Шопена выполнило целый ряд заказов для интерьеров Зимнего дворца, здесь, на 25 линии были отлиты монументальные двери для Исаакиевского собора и еще более гигантские – для московского собора Христа Спасителя. В 1845-м подоспел заказ на люстры и скульптуры для Большого Кремлевского дворца, выполнение которого заняло четыре года, сразу за ним – на люстры и часы для Мраморного дворца, потом – на разнообразные бронзовые изделия для Собственного дворца цесаревича в Петергофе, на люстру для Гатчинского замка, часы с фарфоровыми вставками для Царского села.

Заказы сыпались один за другим, как из рога изобилия, качество исполнения впечатляло самых взыскательных клиентов, и вскоре грудь Феликса Шопена украсилась орденом Станислава III степени, а потом – и Владимира III степени, так что сын парижского ремесленника стал российским потомственным дворянином.

При этом, будучи хозяином рачительным, Феликс Шопен постоянно расширял свое предприятие. Там же, на 25 линии, появились цеха для серебряного литья, а потом – и чугунолитейные, внедрялись новые технологии – гальванического золочения, искусственного многоцветного патинирования и так далее. Примерно в этом время, в 1856 году Феликс Юльянович, как его стали называть в России, и выстроил свой особняк на Васильевском, прямо на территории завода, как это делали в то время практически все хозяева предприятий. Небольшой, двухэтажный, всего в семь окон по фасаду, но зато свой. Впрочем, самых разнообразных бронзовых изделий, выполненных в соответствии с последней французской и петербургской модой, было в нем, как говорится, выше крыши, и хозяйская квартира была не только уютной, но и красивой. А на первом этаже разместилась заводская контора, так что путь из дома в офис и обратно был всего в десяток-другой ступенек.

Были в истории шопеновского завода и тяжелые времена. Спрос на предметы роскоши непостоянен, а мелкие заказы на изготовление оконной и дверной фурнитуры даже вкупе с продажей разнообразного литого ширпотреба положения не спасали, так что в 1867-м Феликс Юльянович собрался продать предприятие. Выручило Министерство Императорского двора, подкинувшее ему очередной крупный заказ, позволивший остаться наплаву. Но было, судя по всему, очень сложно. Потому что когда в конце 1880-х ситуация повторилась, Шопен предпочел не искать помощи у высоких покровителей, а просто продал завод фабриканту Карлу Берто и, наконец, завершил свою затянувшуюся командировку, вернувшись в 1888 году во Францию. По-французски он к тому времени разговаривал с заметным русским акцентом.

Особняк на 25 линии, 8 более столетия служил зданием заводоуправления самым разным располагавшимся там предприятиям, а в 2011-м был снесен. В декабре 2019-го его выстроили заново в рамках строительства нового жилого комплекса, пришедшего на смену цехам и складам, опираясь на старинные чертежи и старые фотографии. Не совсем таким, каким в свое время его спроектировал для Шопена архитектор Франсуа Дезире, но, как говорят, очень похожим.