Category: производство

Category was added automatically. Read all entries about "производство".

Здравствуйте, друзья и коллеги!

Рад приветствовать вас на этой страничке.

Что она собой представляет? Просто блог и ничего иного. С разговорами о кулинарии и гурманистических радостях, о пиве и самогоне, о путешествиях по России и за ее пределами, о лесных и водных походах, об истории и краеведении, о журналистике и, временами, о моих книжках. Всего по чуть-чуть, зато без занудства и с картинками. :-) Главное, тут не встретится ни пол-грана лжи. Разве что сказки иногда попадаются. :-)
Так что закуривайте трубку, придвигайте поближе стакан с глинтвейном, и вперед!

Если возникнут предложения о сотрудничестве, - буду рад прочесть ваше письмо по адресу ammes@ammes.ru, или в личных сообщениях. Ну, а о том, чем хорош этот блог в плане информационного партнерства, написано ТУТ

Искренне ваш,
Сергей Кормилицын
Collapse )

Дом-завод династии винокуров

Это здание на берегу Обводного канала выглядит откровенно странно, - не поймешь с первого раза, для чего его построили? Для заводского корпуса – слишком роскошно, для фабричной конторы – размах великоват и этажность, для жилого дома – уж больно место неудачное, посреди промышленных предприятий и казарм. На самом же деле это и то, и другое, и третье. В доме 90 по набережной Обводного располагался ликеро-водочный завод, принадлежавший целой династии петербургских винокуров – семье Штритер, офис предприятия и, заодно, квартира его владельцев.

т(с)???

Основатель династии – остзейский немец Фридрих Фердинанд Штритер появился в Петербурге в 1833-м. До этого его долго носило по окраинам Российской Империи – из провинциального Таллина, звавшегося тогда Ревелем, в не менее провинциальную Ригу, а оттуда – и вовсе в глушь, на Сааремаа, но где бы он ни жил, основным его занятием было винокурение. И, судя по всему, в деле этом он поднаторел изрядно, и опыта набрался немалого. Перебравшись в столицу и записавшись купцом третьей, а затем второй гильдии, он основал предприятие, продукция которого в кратчайший срок стала пользоваться бешеной популярностью.

Не прошло и трех лет, как штриттеровские водки, настойки и ратафии начали закупаться для нужд Императорского двора, а это было достижением серьезным, там контроль качества производился на полную. Среди обывателей северной столицы ценились «Ревельская» тминная, «Английская горькая», «Желудочная двойная», «Зубровка», «Кюммель лимбургский», ликеры «Анисет» и «Кюрасао», причем последний выпускался в двух вариантах – «французском» и «кипрском», отличавшихся друг от друга по вкусу и рецепту. Но коронным, фирменным напитком семейной компании, был бальзам «Черный рижский», рецепт которого Фридрих Фердинанд, закономерно ставший в Петербурге Федором Федоровичем, привез с собой из Прибалтики.

Отцовский бизнес в 1855-м продолжил Александр Штритер. Именно при нем завод, сменив несколько адресов, окончательно расположился на Обводном. Место было удобное, канал служил и транспортной артерией, и источником воды. Впрочем, относительно качества воды и пригодности ее для производства напитков Александр Федорович иллюзий не питал, поэтому ее в обязательном порядке дистиллировали, что не могло не сказаться самым положительным образом на качестве продукции.

В 1866 году завод Штритеров получил официальный статус Поставщика императорского двора и право маркировать свои напитки специальным знаком с изображением двуглавого орла. Материальных преимуществ этот статус не давал, но о безупречном качестве продукции говорил многое: стоило лишь раз проштрафиться, «просев» по качеству, и почетного звания могли лишить. А чтобы получить его вновь, пришлось бы потрудиться изрядно и долго. Легендарное предприятие Смирнова - один из главных конкурентов Штритеров – утратив право именоваться поставщиком, добивалось его возвращения многие годы.

Была, кстати, в этот период у предприятия и еще одна статья дохода: головные фракции при выгонке спирта отделялись, смешивались со скипидаром, и эту ядреную смесь город закупал у винокуров для заправки уличных фонарей. Тут главное было выдержать правильную пропорцию, потому что если в жидкости скипидара оказывалось слишком много, - фонари начинали нещадно коптить.

Нынешнее здание на Обводном, 90 было построено уже при третьем представителе династии – Владимире Александровиче, в крещении – Бруно-Вольдемаре. Он вплотную занялся маркетингом и продвижением бренда предприятия. Реклама завода и его напитков приобрела такой размах, что фамилия Штритер чуть было не превратилось в имя нарицательное для обозначения вкусного крепкого спиртного. В это же время на вывеске завода появляется ненавязчивая приставка «фон», намекающая на аристократические корни владельцев, а в массы оказывается вброшена легенда о шведском происхождении семьи и ее родственных связях с плененным Петром I при Полтаве маршалом Шлиппенбахом. Как ни смешно, а это ненавязчивое проявление тщеславия спасло Штритеров от всевозможных репрессий в 1914-м, когда после начала Первой мировой начались гонения на немцев.

Здание завода, выстроенное Владимиром Александровичем на набережной канала было для своего времени абсолютно новаторским, созданным по принципу конвейера, так что подготовка сырья, бродильный цех, цех дистилляции и водоподготовки, помещения для настаивания и выдержки располагались по цепочке, выстраивая весь производственный процесс как по линеечке. Все, что можно, было автоматизировано, для чего во дворе, в специальном флигеле работала английского производства паровая машина, а учет и контроль качества сырья и продукции были отлажены с чисто немецкой дотошностью. Мало того, все выпускаемые напитки были разделены по категориям и учитывались по-разному, так что даже введенная министром финансов Витте государственная винная монополия не смогла повредить предприятию. В частности, «Черный рижский» бальзам выпускался в категории «аптечные товары», а целый ряд настоек – от померанцевой до «Ерофеича» - предназначался специально для продажи большими объемами в трактиры, для продажи в розлив, - это не требовало специальной лицензии.

Сложнее всего пришлось последнему владельцу завода – Владимиру Владимировичу, на долю которого пришелся и сухой закон, и обе революции 1917-го, и национализация предприятия. Завод был закрыт, семью разбросало по всей стране, - кто-то воевал за белых, кто-то за красных. Однако последний из династии винокуров Штритеров все эти события пережил, остался в живых, и даже выпустил в 1934 году фундаментальный труд, ставший своего рода классикой жанра, итог и венец столетнего семейного опыта – книгу «Технология винокурения и производство спиртных напитков». Современный бальзам «Черный рижский» выпускают сегодня по рецепту, взятому оттуда.

Дом потомка пивной династии

Как-то так повелось, что пиво у нас считается напитком не изысканным. Однако были и иные времена, когда в среде петербургской аристократии отнюдь не зазорным считалось предпочесть его шампанскому, а у гуляк из числа военных настоящим шиком было вместо того, чтобы мучиться с откупориванием пробки, лихо срубить саблей горлышко толстостенной зеленой бутылки. В общем, напиток этот был в чести, и быть пивным фабрикантом было нисколько не менее почетно, чем владельцем виноградников где-нибудь в Тавриде. Так что Эдуард Петрович Казалет, владелец особняка на Английской набережной, 6, был в Санкт-Петербурге персоной почтенной и почитаемой и с гордостью носил звание потомственного почетного гражданина, даром, что оставался подданным британской короны.



Завод дедушки Ноя
С пивом петербургская династия Казалетов связана неразрывно. Началось все еще с деда Эдуарда Петровича – Ноя Казалета, открывшего в екатерининские времена пивоваренный завод в Нарвской части города, близ деревни Кальюла, которую на русский манер называли Калина. Тот самый пивзавод, что несколько позднее стал называться Калинкинским. Практически одновременно с ним построил в Петербурге аналогичное предприятие шведский подданный Абрахам Крон – главный конкурент Казалета старшего. В попытках превзойти друг друга они, собственно, и заложили базу для развития российского пивоварения.
Дети же их – Петр Казалет и Федор Крон – пришли к выводу, что конкуренция, это, конечно, здорово, но лучше один мощный завод, чем два маленьких, и объединили активы, создав фирму «Казалет, Крон и Ко». Дело сразу пошло намного бодрее. Старый завод дедушки Ноя разросся, обзавелся новыми корпусами, собственной солодовней, дробилками с тяжелыми каменными жерновами. К 1855 году здесь производилось 262 556 ведер пива в год, - 3 228 389 литров. Для той поры масштаб весьма немалый! Радовал и ассортимент: помимо классического напитка, сваренного на баварский манер, производился портер, венское пиво, несколько видов питного меда, а еще – напитки безалкогольные – морсы, лимонады, воды. В общем, бизнес развивался и рос.

Три товарища
Но по-настоящему все завертелось, когда во главе предприятия встал внук Ноя Казалета – Эдуард Петрович. Отец его в конце 1850-х скончался, а второй совладелец – Федор Крон, - будучи человеком уже пожилым и пребывая в глубоком расстройстве после смерти старого компаньона и товарища, практически оставил дела на управляющих и уехал в Дрезден. Казалет младший разыскал его там и уговорил продать его долю в бизнесе. Теперь все было в одних руках.
Тем не менее, Эдуард Петрович понимал, что для серьезного расширения производства его собственного капитала, - пусть по той поре и немалого, - явно не хватит. А потому привлек к делу двух компаньонов: английского купца Вильяма Миллера, занимавшегося оптовой торговлей разнообразными съестными припасами и взявшегося наладить сбыт, и логистику, и прусского подданного Юлия Шотлендера, принявшего на себя всю «бумажную» работу и занявшего пост исполнительного, или, как тогда говорили, «распорядительного» директора. Предприятие превратилось в «Калинкинское пивоваренное и медоваренное товарищество».
Насколько эта перемена пошла на пользу заводу, стало понятно сразу же. Во-первых, моментально расширился сбыт продукции, во-вторых, совершенно естественным образом, чтобы насытить возросший спрос, выросло и производство. В 1870 году объем производства одного только пива, не считая других напитков, составил 1 479 476 ведер – больше, чем у всех остальных столичных пивоваренных заводов вместе взятых, - а их к тому времени, было уже шесть! А дружественная фирма «Вильям Миллер и Kо» продолжала расширять географию сбыта продукции завода, так что столичного пива можно было выпить практически по всей России - и в Нижнем, и в Екатеринбурге, и под каштанами киевского Крещатика, и в провинциальной, но гордой Варшаве.

Дворец на набережной
Особняк на Английской набережной Эдуард Петрович приобрел в 1865-м. Приобрел, и сразу же перестроил на самый модный манер – в стиле необарокко. Самое время было позаботиться о создании семейного уюта, ведь как раз в этот год супруга Казалета младшего Элизабет Зютерланд родила ему сына – Уильяма Маршала Казалета, единственного и неповторимого наследника пивоваренной династии. Дом получился, правда, скорее, роскошным, чем уютным, и родовым гнездом не стал. Но зато обладание им поддерживало статус владельца крупного и преуспевающего столичного предприятия, так что приемы и светские рауты проходили именно здесь. Беломраморная дворцовая лестница, богатая лепка и панно большой гостиной, мраморный камин тонкой работы, - все это производило впечатление на гостей. Впрочем, лет десять спустя Казалет всю эту роскошь продал, сменив пышную обстановку на более скромную.

В 1883 году Эдуард Петрович скончался в возрасте всего-навсего 55 лет, не надолго пережила его и супруга, так что его двадцатитрехлетнему сыну Уильяму ничего не оставалось, как быстро вникнуть в дело и включиться в руководство товариществом. К этому времени Калинкинский завод был одним из самых крупных пивоваренных предприятий Европы с основным капиталом в 2 миллиона рублей и возможностью привлечения средств в объеме трех миллионов. На протяжение двух десятилетий сын Эдуарда Петровича принимал активнейшее участие в жизни семейного предприятия. Но после революции 1905 года осмотрелся вокруг, что-то, видимо, понял и уехал в Англию, в Кент. Дальнейшие события российской истории происходили уже без него.

Контора керосинового заводчика

Теперь уже, наверное, никто и не вспомнит, отчего деревянный особнячок на Петровской косе, - ныне рассыпающийся от ветхости, но прежде весьма роскошный, - стали называть «домом Нобеля». К Нобелю, - тому самому, что изобрел динамит и учредил всем известную премию, - он отношения не имеет вовсе никакого. Зато связано с ним имя невероятно предприимчивого и дальновидного человека – Уильяма Хопера Ропса, американского подданного, петербургского обывателя и российского купца, отлично умевшего делать деньги, но не задумывавшегося об экологии. Впрочем, кто о ней задумывался в XIX веке-то!?

(с)

Как американский подданный появился на берегах Невы и почему предпочел остаться здесь до конца жизни, доподлинно неизвестно. Можно только сказать, что человеком он был не бедным, а торговые связи имел основательные и налаженные. Мало того, у него даже небольшой флот собственный был – три фрегата, безостановочно курсировавших через Атлантику. Туда – с грузом пеньки и льна, обратно – с хлопком и тканями. При правильной организации дела и регулярности поставок такая торговля приносила немалую прибыль, ведь пенька была ходовым товаром, - из нее делали канаты для оснащения парусного флота. Вскоре, однако, Уильям Ропс обнаружил, что хотя прямо сейчас прибыль и не падает, но в перспективе его предприятие ожидает печальное будущее: на горизонте замаячила эпоха пароходов. Еще чуть-чуть, и оснастка для парусников начала бы падать в цене. А значит, нужно было искать новую нишу, срочно менять профиль. И деловой американец быстро продал свои фрегаты, свернул торговлю и повесил на дверь конторы замок. Благо век XIX-й для предприимчивых людей был поистине золотым: новые материалы, новая техника, новые изобретения появлялись с невиданной скоростью, а интерес потребителя ко всем этим новинкам был просто невероятным.

Внимание Ропса привлекло новое интересное вещество – «осветительное масло, не дающее копоти», которое в 1846 году продемонстрировал общественности канадский ученый Абрахам Геснер, - керосин. Справедливости ради скажем, что копоть от керосина все же есть, но по сравнению со светильным жиром, изготовленным из китовой ворвани, которым заправляли лампы прежде, он, и правда, почти не коптит при сгорании. В 1851-м в Англии появилась первая промышленная установка, позволявшая изготавливать это «масло» путем перегонки сырой нефти. В 1853-м в русском Львове изобретатели Лукасевич и Зех создали безопасную керосиновую лампу. В 1854-м была зарегистрирована торговая марка «керосин». Не удивительно, что уже в самом начале 1860-х предприимчивый американский купец взял в долговременную аренду землю на Петровской косе и приступил к строительству «невто-очистительного завода» - иными словами, керосиновой фабрики.

Петровскую косу ему отдали за сущие копейки. Еще бы! Место это было бросовое, гиблое, не годящееся ни под дачи, ни под огороды, ввиду того, что оказывалось под водой при малейшем наводнении. Но для завода, существующего на привозном сырье – каспийской нефти, - оно подходило практически идеально: наливные баржи, выполнявшие в те поры роль современных танкеров, могли швартоваться прямо к территории предприятия. Да и до центра города было не так далеко, так что со сбытом готовой продукции тоже проблем не возникало.

Сам завод располагался на конце косы, примерно там, где сейчас находится здание яхт-клуба, а по берегам было построено 11 «бараков» для хранения сырья и готовой продукции – бетонных, с каменным полом и бревенчатой пристанью у каждого. Текли эти «бараки», несмотря на каменные полы, нещадно, отравляя окружающую акваторию. Но в то время к подобным вещам относились просто, хотя и морщили носы от тяжелого запаха, а рыбу возле косы и Крестовского старались не ловить, потому что она тоже, как вспоминают, пахла специфически.

Помимо собственно, керосина, применявшегося решительно везде, - от освещения до аптекарских и ветеринарных целей, - и бензина, использовавшегося как универсальный растворитель, завод производил разнообразные смазочные масла, топливный мазут и косметический вазелин. И прибыль приносил невероятную. Разумеется, Уильям Хопер Ропс, подобно всем фабрикантам той поры, хотел постоянно держать руку на пульсе своего дела, так что дом он тоже построил на Петровской косе. Свежего воздуха тут было, мягко говоря, маловато, но, согласно старинной максиме, деньги не пахнут.

В 1894 году основатель предприятия отошел от дел, передав бразды своему сыну Эрнесту, который обновил и расширил предприятия с привлечением внешнего капитала, превратив его в акционерное общество «Нефтеперегонный завод В. Ропс и компания» с капиталом более 1 200 000 рублей. Ему же принадлежит идея перестройки отцовского дома. Именно с легкой руки Эрнеста и появился в первые годы ХХ века известный нам сегодня «дом Нобеля» - элегантный двухэтажный деревянный особняк с башенкой. Выглядел он совершенно по-щегольски, а построен был, судя по тому, что разменял уже вторую сотню лет, на совесть. На первом этаже располагалась контора предприятия, а над ней – хозяйская квартира, из окон которой можно было приглядывать за жизнью завода.

Старший Роппс до революции не дожил, мирно скончавшись в окружении семьи под звуки работы основанного им предприятия. А его сын, мудро решивший не принимать российское гражданство, а, будучи петербургским 1-й гильдии купцом, остаться-таки гражданином Соединенных Штатов, как только разразились события октября 1917-го, уехал за океан.

Первый, магистральный, русский

Новшества в России от веку приживаются непросто. Изобрел русский человек что-то новое, взлетел, фигурально выражаясь, выше колокольни, - но пойди-ка еще это изобретение внедри! Тем паче, что правящий класс, которого в Империи было меньше двух процентов от общей численности населения, традиционно косит глаз на Запад, предпочитая приобретать новинки у мудреца-англичанина. В общем, так уж получилось, что первый российский магистральный паровоз, способный переместить железнодорожный состав приличного веса на большое расстояние, был выпущен только 11 августа 1845 года – через восемь с копейками лет после того, как в России в принципе появилась железная дорога.



Причина такой задержки, в первую очередь, наверное, в том, что этот вид транспорта изначально вообще не воспринимался в России всерьез, - разве что, как забава, развлечение, необычный способ добраться до загородной императорской резиденции. Потому что все необходимые предпосылки для того, чтобы развивать его, в стране присутствовали. Паровую машину Иван Ползунов создал еще в 1759-м, на полвека позже, чем Томас Ньюкомен, но практически одновременно с Джеймсом Уаттом, первый свой «сухопутный пароход» Ефим и Мирон Черепановы собрали в 1833-м и, мало того, не остановились на этом, всего сконструировав два десятка таких механизмов, один другого сильнее и эффективнее, так что теоретически вполне можно было бы использовать собственные ресурсы. Но, тем не менее, для первой российской железной дороги, запущенной в 1837-м, паровоз был приобретен английский, конструкции Джорджа Стефенсона.

Импорт высокотехнологичной техники – а паровозы для той эпохи такими и были - дело дорогое и всегда невыгодное для импортера. Зато для производителя ее это – золотое дно. Так что вполне можно понять тех, кто утверждает, что уж больно как-то быстро и своевременно умерли отец и сын Черепановы, как раз к началу строительства и запуска Николаевской железной дороги, когда стране был бы нужен собственный подвижной состав. Но, как бы ни было велико искушение согласиться с «теорией заговора», в этот раз международная конкуренция, и правда, порой доходившая до применения абсолютно неприемлемых приемов, не при чем. Во-первых, импортной техники для новой магистрали было приобретено совсем немного, во-вторых, при всем уважении к Черепановым, их «пароходы» ездили на дровах, а это – не самое высокоэффективное и не самое удобное топливо, уголь в этом отношении намного лучше. А кроме того, к моменту запуска новой железнодорожной магистрали, соединившей две столицы, отечественные технологии уже позволяли создавать машины намного более совершенные, чем паровые тягловые лошадки уральских мастеров. И локомотив, вышедший 11 августа 1845 года из цехов Александровского завода, был тому наглядным подтверждением.

А за ним последовали и другие – с различной мощностью, разным числом ведущих колес и так далее, очень скоро получившие узкую специализацию, разделившись на грузовые, пассажирские, маневровые. Так что российское паровозостроение начало развиваться довольно быстро, - стоило только железной дороге превратиться из забавного аттракциона в серьезное транспортное предприятие.

А дальше развитие пошло еще быстрее. Как только в 1860-х в стране стали появляться все новые государственные, и частные железнодорожные ветки, начали одно за другим открываться и предприятия, обеспечивающие их подвижным составом: началось строительство паровозов на Невском заводе, Путиловском, Луганском, Харьковском, Брянском, Коломенском. Причем, поскольку техника конструировалась оригинальная, а не копировалась с западных образцов, очень скоро сформировалась и собственная школа паровозостроения, породившая абсолютно новые подходы и технологические решения. Ей же, кстати, нужно сказать спасибо за сформулированный и внедренный принцип унификации деталей, благодаря которому, несмотря на множество разнообразных типов российских паровиков, детали от одной машины могли быть использованы для ремонта другой.

В общем, в течение буквально пары десятилетий от паровозного импорта удалось отказаться полностью, и к рубежу XIX и XX веков всю потребность в паровых машинах полностью перекрывала собственная промышленность Российской Империи: за два последних предреволюционных десятилетия было построено 16 064 паровоза разного типа и назначения. Уникальная была техника, - неприхотливая, способная в случае нужды работать на практически любом топливе, а не только на штатно полагающемся угле, спокойно выдерживавшая перегрузки в четыре раза выше паспортных, дешевая в обслуживании и ремонте. Не удивительно, что история российских паровозов растянулась более чем на столетие: последний из них покинул заводской цех в 1956 году.

Дом Шопена. Не композитора

Феликс Шопен никогда не планировал ехать в Россию и уж тем более не мечтал о том, чтобы провести здесь всю жизнь. Зачем!? Ему было хорошо и в Париже, в отцовской литейной мастерской, которую Феликс должен был унаследовать. Но пришлось бросить все, оторваться от корней и отправиться в далекий и чужой Санкт-Петербург: там, на Васильевском острове работал завод, половина активов которого принадлежала его отцу – Жюльену. И над этим заводом нависла перспектива банкротства. Нужно было срочно брать контроль над предприятием в свои руки. Кто бы знал, что короткая, как задумывалось, командировка затянется на полвека?

Завод на 25 линии Васильевского острова вырос из маленькой бронзолитейной мастерской, которую французский подданный Александр Герен основал еще в 1805-м. Разнообразное литье – подсвечники, чернильницы, пресс-папье – продавалось бодро, так что Герен решил производство расширить, а для того пригласил в долю компаньона - литейщика Жюльена Шопена. Тот помог и с деньгами, и с подбором персонала, а помимо того - стал поставлять в Петербург новейшие модели для отливки. В ассортименте производимых предприятием товаров появились люстры, настольные лампы и даже часы, а объемы продаж выросли настолько, что в 1820-х в Петербурге на Большой Морской и в Москве на Тверской открылись фирменные гереновские магазины. Но время шло, мода менялась, подрастали конкуренты, а основатель предприятия не молодел, ему становилось все сложнее управлять заводом. Прибыли начали падать. Вот тут-то Жюльен Шопен и отправил ему в помощь своего потомка.



Несмотря на то, что в 1838-м, на момент приезда в Россию Феликсу Шопену было всего 25 лет, он был уже опытным литейщиком и, паче того, опытным коммерсантом. Так что в обстановке он разобрался очень быстро, на должности директора завода освоился и повел дела так, что уже в 1841 году петербургский завод перешел в собственность его семьи. При этом все было устроено настолько дипломатично, что Герен остался не в обиде.

Новый хозяин завода расширил ассортимент интерьерной бронзы, которой прославился его предшественник, а помимо того наловчился получать государственные заказы. Да не простые, а такие, что могли принести славу и предприятию, и ему самому, помочь вытеснить на вторые позиции самого крупного петербургского конкурента – немца Шрайбера. В середине 1840-х предприятие Шопена выполнило целый ряд заказов для интерьеров Зимнего дворца, здесь, на 25 линии были отлиты монументальные двери для Исаакиевского собора и еще более гигантские – для московского собора Христа Спасителя. В 1845-м подоспел заказ на люстры и скульптуры для Большого Кремлевского дворца, выполнение которого заняло четыре года, сразу за ним – на люстры и часы для Мраморного дворца, потом – на разнообразные бронзовые изделия для Собственного дворца цесаревича в Петергофе, на люстру для Гатчинского замка, часы с фарфоровыми вставками для Царского села.

Заказы сыпались один за другим, как из рога изобилия, качество исполнения впечатляло самых взыскательных клиентов, и вскоре грудь Феликса Шопена украсилась орденом Станислава III степени, а потом – и Владимира III степени, так что сын парижского ремесленника стал российским потомственным дворянином.

При этом, будучи хозяином рачительным, Феликс Шопен постоянно расширял свое предприятие. Там же, на 25 линии, появились цеха для серебряного литья, а потом – и чугунолитейные, внедрялись новые технологии – гальванического золочения, искусственного многоцветного патинирования и так далее. Примерно в этом время, в 1856 году Феликс Юльянович, как его стали называть в России, и выстроил свой особняк на Васильевском, прямо на территории завода, как это делали в то время практически все хозяева предприятий. Небольшой, двухэтажный, всего в семь окон по фасаду, но зато свой. Впрочем, самых разнообразных бронзовых изделий, выполненных в соответствии с последней французской и петербургской модой, было в нем, как говорится, выше крыши, и хозяйская квартира была не только уютной, но и красивой. А на первом этаже разместилась заводская контора, так что путь из дома в офис и обратно был всего в десяток-другой ступенек.

Были в истории шопеновского завода и тяжелые времена. Спрос на предметы роскоши непостоянен, а мелкие заказы на изготовление оконной и дверной фурнитуры даже вкупе с продажей разнообразного литого ширпотреба положения не спасали, так что в 1867-м Феликс Юльянович собрался продать предприятие. Выручило Министерство Императорского двора, подкинувшее ему очередной крупный заказ, позволивший остаться наплаву. Но было, судя по всему, очень сложно. Потому что когда в конце 1880-х ситуация повторилась, Шопен предпочел не искать помощи у высоких покровителей, а просто продал завод фабриканту Карлу Берто и, наконец, завершил свою затянувшуюся командировку, вернувшись в 1888 году во Францию. По-французски он к тому времени разговаривал с заметным русским акцентом.

Особняк на 25 линии, 8 более столетия служил зданием заводоуправления самым разным располагавшимся там предприятиям, а в 2011-м был снесен. В декабре 2019-го его выстроили заново в рамках строительства нового жилого комплекса, пришедшего на смену цехам и складам, опираясь на старинные чертежи и старые фотографии. Не совсем таким, каким в свое время его спроектировал для Шопена архитектор Франсуа Дезире, но, как говорят, очень похожим.



Непромокаемый бизнес на Боровой

Стартап – дело тонкое, даже творческое. Не всегда с первого раза получается найти свою нишу, товар и целевую аудиторию. Купеческая чета Рудольфа и Иоганны Кох этими поисками занимались добрых полжизни, пока не нашла собственный бизнес, о котором и сегодня напоминает здание на Боровой, 72, совмещавшее в себе функции швейного производства и доходного дома для его работников.

Начинал Рудольф Людвиг Кох с торговли несгораемыми шкафами. Товар был достойный, привозной, по большей части английского производства, замки надежные, стенки – из нескольких слоев прочной стали с промежутками, засыпанными кварцевым песком, - в общем, не шкафы, а настоящие сейфы. Но вот только клиентуры постоянной никак не находилось. Да и в самом деле: много ли такого товара продашь, пусть даже и в столице!? Это ведь не галантерея и не канцелярия, - стальные шкафы так быстро изнашиваться попросту не умеют, а новые фирмы и казенные учреждения открываются не столь часто, как хотелось бы! В общем, специализированный магазин на Большой Морской, открытый в расчете на большие прибыли (как минимум в силу дороговизны единицы товара), пришлось закрыть. Не учел молодой немец, прибывший в русскую столицу году в 1855-м совсем неопытным и юным, чуть старше 20-и лет, местного баланса спроса и предложения. Но зато успел вовремя «спрыгнуть» с невыгодной темы, - не разорился.

(c)???

Следующий его заход был успешнее: Рудольф Кох взялся торговать швейными машинками. В самом деле, профессиональных швей и просто любительниц домашнего рукоделия в порядки раз больше, чем тех, кому нужен несгораемый шкаф! Тут дело пошло успешнее, у молодого купца завелись приличные деньги, в возрасте 32-х лет он женился и в последующие лет десять стал отцом трех сыновей и дочери. Растущая семья требовала изменения жилищных условий, так что пришлось приобрести дом. Разумеется, сделано это было с чисто немецкой рациональностью: с одной стороны, недалеко от центра города, с другой, дом был не самый дорогой, но такой, чтобы в нем была просторная квартира для семейства и достаточно помещений под сдачу, позволяющих окупить все затраты на содержание недвижимости. А квартиранты - не более высокого разбора, чем хозяева, но и не совсем голытьба. В общем, здание на Глазовской улице, 19, ныне известной как улица Константина Заслонова, подходило по всем статям.

(с)???

И вот тут, когда все уже, казалось бы, было сделано как надо - счастливая жена, прекрасные дети, собственный дом, - где-то в начале 1880-х, приключилось несчастье. Американская компания «Зингер» повела уверенное наступление на рынок швейных машин, предлагая такой спектр продукции, что бороться с ней было попросту невозможно: от агрегатов для шитья конской сбруи и сапог до «белошвеек» с тончайшими иглами и машин для вышивания. И демпинговали американцы при этом, если верить тогдашним прайс-листам, просто безбожно. В общем, число покупателей у Коха резко упало, а количество швейных машин на складе оказалось избыточным.

Однако немец был товарищем изобретательным и решил заставить повисший мертвым грузом актив работать. То есть нанять швей и приступить к пошиву какой-нибудь новой продукции, - превратить товар в средство производства. Но вот только что шить? Решение пришло быстро. На ту пору невероятной популярностью в городе на Неве пользовалась непромокаемая обувь «Товарищества российско-американской мануфактуры «Треугольник». А значит и непромокаемая одежда пойдет в продажу отлично! И купец Кох в кратчайшие сроки превратился в хозяина швейной фабрики, располагавшейся на первом этаже все того же дома на Глазовской.

Изяществом фасонов и красотой покроя продукция этого предприятия не отличалась. В первую очередь там изготавливали пальто, плащи и накидки полувоенного и военного образца из плотного брезента и парусины, пропитанных льняным маслом, а в последствии (когда технология дошла до нужного уровня), - каучуком, и окрашенных в черный, серый, или хаки. Тут все, как говорится, «срослось» как надо: флот большинства европейских держав стремительно переходил с парусов на пар, так что в материале для шитья недостатка не было, а недавно закончившаяся англо-бурская война принесла повсеместную армейскую «моду» на хаки, так что и жалоб на скромность расцветки не поступало. Ну, а водоотталкивающие свойства коховской одежды вызывали только положительные отзывы.

(с)???

После смерти Рудольфа Людвига в 1898 году фабрикой стал заведовать его младший сын Андреас, которому, собственно, и принадлежала идея о замене льняного масла для пропитки каучуком. В 1913-м он перенес производство на Боровую, 72, в отдельное здание, - уж очень запах каучука был своеобразным. В это время помимо одежды в ассортимент были включены армейские палатки, складные носилки и походная складная мебель. Цены на «непромокайку» при этом несколько выросли, но популярность ее не упала нисколько, так что фабрикой Кох младший благополучно руководил до самой революции, и, мало того, в виду специфичности клиентуры ухитрился даже избежать гонений на немцев в 1914-м. А после 1917-го его следы теряются.

Фабрика удачливого дипломата

О людях, подобных Ивану Сергеевичу Мальцеву, владельцу бумагопрядильной мануфактуры на улице, носившей сперва название Синбатальонная, потом на некоторое время разжалованной в Батальонный переулок, а ныне известной как улица Фокина, говорят, что родились они не иначе как в рубашке. Дипломат, фабрикант, наследник небогатого, но старого дворянского рода, Иван Мальцев был настоящим счастливчиком. И дело даже не в том, что абсолютно все затеянные им проекты оказались успешными, а, в первую очередь в том, что он был единственным выжившим из всей миссии Грибоедова, разгромленной в 1829 году фанатиками в Тегеране.

Талантов сыну отставного корнета Сергея Мальцева и княжны Мещерской было от роду отмеряно немало. Он и в некогда благословленном самим Пушкиным литературном кружке принимал участие, и Вальера Скотта с Шиллером на русский переводил, и приключенческие истории с фантастикой и сказками сочинял. А при этом, вдобавок, был талантливым и перспективным служащим Коллегии иностранных дел, то есть, по-современному, МИДа. Собственно, благодаря этой службе и прекрасному владению целым букетом языков, он и попал в русское посольство в Персию, на должность первого секретаря, непосредственного подчиненного Александра Сергеевича Грибоедова, сулившую прекрасную карьеру и блестящее будущее.

Но дипломатическая служба в Тегеране менее чем через год завершилась трагедией, и то, что Иван Мальцев ухитрился спастись от расправы разбушевавшихся подданных персидского султана, было просто фантастическим везением. Спрятался он, попросту говоря, пока остальныедипломаты отбивались до поледней капли крови. Ну, что взять с одаренного, но очень юного сотрудника, перепугавшегося до полусмерти!? Впрочем, карьера ему все-таки удалась: по возвращении в Петербург он получил орден Святого Владимира второй степени и назначение генеральным консулом в Тебриз, а год спустя – еще и Анну на шее за беспорочную службу. Для 23 лет от роду – более чем серьезно! Ну, и 420 рублей ежегодной пенсии, полагавшейся обладателю этих двух орденов, были не лишними. Рубль стоил дорого.

Еще годом позже, в 1831-м Мальцев выпросил себе отпуск для поправки здоровья и занялся обустройством полученного от отца наследства – стекольного завода на речке Гусь во Владимирском уезде Московской губернии. Завод, надо сказать, и так был предприятием выгодным, - зеркала, каретные и оконные стекла, разнообразная стеклянная посуда, как прозрачная, так и цветная, были товаром повышенного спроса. Но Иван Сергеевич принял решение завод реорганизовать, - пригласил специалистов химиков и запустил производство настоящего свинцового хрусталя, по качеству и уровню обработки превосходившего европейские образцы. Надо сказать, что о своих достижениях Мальцев рассказывать умел не хуже, чем сочинять фантастические рассказы, а образцы продукции были весьма впечатляющими, так что уже в 1832-м его предприятие получило заказ на изготовление большого хрустального сервиза «с мальцевской гранью» от Придворного ведомства императорского двора. И вот тут пошли настоящие деньги: посуду как у царя-батюшки хотели иметь все.

Тут, правда, пришлось покинуть завод на управляющего и вернуться в столицу: благосклонность Государя, которому прекрасный сервиз напомнил о перспективном дипломате, выразилась в том, что Ивану Сергеевичу сперва пожаловали звание камергера, чин действительного тайного советника, а потом так продвинули по службе, что самая малость отделяла его от кресла министра иностранных дел. Да что там, за последующие годы он трижды занимал его в качестве врио. Но деятельной натуре Мальцева все было мало. В недалеком столичном пригороде, - а в ту пору Выборгская сторона такой и была, - он приобрел кусок земли и выстроил на нем бумагопрядильную мануфактуру. В качестве делового партнера и совладельца нового бизнеса он привлек соратника по дипломатической службе Сергея Соболевского, а одним из акционеров этого предприятия стал поэт Василий Жуковский.

Дом, совмещавший в себе и контору мануфактуры, и жилье для обоих совладельцев, был выстроен рядом с производственными корпусами. И, как вспоминали современники, был необычайно уютным, оборудованным с максимальным комфортом. А поскольку оба сослуживца и совладельца были людьми молодыми и веселыми, приятными в общении и гораздыми на самые разные развлечения, гости в Батальонном переулке не переводились. Несмотря на то, что это все-таки был не ближний свет, там перебывала вся столичная богема той поры.

В последующие годы Иван Сергеевич сумел преумножить свое состояние, став обладателем какого-то невероятного количества земель и поместий, без малого десятка стекольных заводов, не считая доставшегося ему по наследству, домов в обеих столицах. При этом он не успокаивался, стремясь как только можно улучшить все, чем владел, - открывал при заводах школы и профессиональные училища, заботясь о будущих кадрах, старался улучшить условия жизни рабочих, обеспечивая их жильем, которое и по сегодняшним меркам считается более чем достойным. А, выезжая за рубеж по делам министерства, он старался знакомиться с европейскими стекольными производствами, узнавать их секреты и переманивать талантливых специалистов. Так что ему первому в России удалось наладить изготовление цветного стекла с добавлением солей металлов – рубинового, алого, желто-зеленого.

Умер Мальцев в Ницце в 1880-м, так же легко и быстро как жил – от внезапной остановки сердца. А созданные им предприятия пережили его, меняя хозяев и названия, более чем на век. Ну, а от мануфактуры на Выборгской стороне, превратившейся в конце концов в прядильно-ткацкую фабрику «Октябрьская» сохранилось до наших дней только конторское здание, построенное в 1914 году на месте веселого и гостеприимного мальцевского жилища. Памятник совсем другой эпохи. Но место – то же.



Квартира хозяина тараканов

В XIX веке владельцы заводов и фабрик за редким исключением предпочитали строить себе дома вплотную к территории принадлежащих им предприятий. Было это не слишком удобно и не так, чтобы полезно для здоровья, но зато позволяло руководить производством, как говорится, в режиме реального времени. Но даже на этом фоне чета прусских промышленников Теодора Людвига и Амалии Аух отличалась каким-то особым аскетизмом. Их жилище располагалось прямо на фабрике на набережной Екатерингофки, 19, прямо над одним из цехов.

(с)???

Сложно, должно быть вести дела, если твоя фамилия означает «тоже», «такой же». Вроде бы ты серьезный человек, но только представился потенциальному деловому партнеру, а уже вызвал сомнение: «купец» и «купец тоже» - это даже не синонимы. Теодору Людвигу и Амалии быть «тоже» совсем не хотелось, а мечталось быть самостоятельными и удачливыми, так что, едва обвенчавшись, они покинули родную Пруссию и отправились искать счастья в России. Денег у них с собой было совсем немного, но перспективы виделись интересные, благо парой Аухи были, так сказать, взаимодополняющей: Теодор, несмотря на юный возраст, был отличным химиком, специалистом в области создания стойких красителей, а Амалия – дочь торговца сукном – отлично знала делопроизводство, бухгалтерию и тонкости торговли тканями. План у молодых был прост и изящен: начать с того, чтобы закупать сукно, красить его и продавать по гораздо более высокой цене. А там – как дела пойдут!

Дела пошли на удивление хорошо. Маленькая мастерская, где Теодор Людвиг трудился, составляя новые краски, а два его помощника обрабатывали ими сукно, оказалась предприятием настолько прибыльным, что не прошло и десятка лет, как речь зашла о строительстве предприятия посерьезнее. Не в черте города, конечно, а на самой его окраине, - на Гутуевском острове, но тем и лучше, - больше простора для развития, а земля значительно дешевле. Собственно, на покупку земли все заработанное – без малого 6 000 рублей - по большей части и потратили: денег на то, чтобы нанять инженера и составить проект застройки просто не оказалось. По факту, архитектором при строительстве предприятия выступала Амалия, хорошо представлявшая себе, как должна выглядеть подобная фабрика. При этом она слегка не рассчитала размеры построек, так что пришлось еще кусок земли прихватить незаконно, да и того не хватило. Попытались было прикупить располагавшуюся рядом бумагопрядильную фабрику барона Раля, дав взятку оценщику, чтобы заплатить поменьше, но так занизили цену, что на это обратили внимание аж в министерстве финансов и заблокировали сделку. Пришлось обходиться тем, что есть.

Тем не менее, к 1845 году фабрика, а, точнее, мануфактура заработала: кирпичные цеха, бревенчатые бараки для рабочих, печное отопление и практически полное отсутствие механизации. Все, что только можно делалось вручную. Впрочем, так продолжалось недолго. Через несколько лет детище четы Аух превратилось в предприятие полного цикла, занимавшееся не только окраской, но и производством шерстяных тканей, и получило название «Гутуевской суконной мануфактуры Т.Л. Аух». Тут уж без станков – прядильных и ткацких – было не обойтись.

Квартира владельцев фабрики располагалась в самом тихом месте – на втором этаже над красильней. Здесь хотя бы шума машин не было слышно. Хотя пахло не всегда хорошо: красители позапрошлого века бывали разными. Но зато размер жилища – по площади в целый заводской цех! - был вполне подходящим для семьи, вскоре пополнившейся тремя детьми. Со временем Аухи по-настоящему разбогатели, Теодор Людвиг стал 1-й гильдии купцом и был вполне в состоянии построить себе дом где угодно, но семья, что называется, прикипела к месту: фабрика стала их родовым гнездом.

Ткани, производившиеся на Гутуевском острове, не отличались тонкостью выделки, зато были прочными и хорошо окрашенными, а главное – недорогими по тогдашним петербургским меркам. Одна проблема не давала владельцам покоя: в производственных помещениях, построенных по любительскому проекту, плохо вентилируемых, а потому насыщенных шерстяной пылью, вскоре расплодилась моль, причинявшая не беспокойство даже, а настоящий ущерб. Кто из Аухов додумался до решения этого вопроса при помощи биологического оружия, неизвестно, но факт остается фактом: на фабрике совершенно целенаправленно развели черных тараканов. Те начали поедать личинок моли и стали жизненно необходимым атрибутом производственного процесса. Даже после революции и вплоть до 1980-х этих насекомых никто не травил, понимая, что они полезны для дела.

После смерти родителей фабрикой управляли сперва старший сын Теодор Фердинанд, а потом – дочь, Августа Эмилия. К этому времени предприятие превратилось в акционерное общество: обновление оборудования и расширение производства требовало денег, а эмиссия 4 000 акций по 250 рублей каждая позволила реализовать самые смелые планы владельцев. Но Августа Эмилия в тонкости бизнеса вникать не хотела, а потому передоверила управление двум директорам – немцу Кеншу и голландцу Неандеру. Сговорившись между собой, в 1904 году они выкупили контрольный пакет акций и стали совладельцами мануфактуры, оставив наследницу клана Аухов за бортом. Правда, директорствовать им оставалось недолго: с началом Первой мировой пошли гонения на немцев, подорвавшие бизнес, а после революции 1917-го предприятие было национализировано.

Дом владельца ситцевой фабрики

Владелец и обитатель дома 19 по Стремянной улице – Карл Яковлевич Паль, купец 1-й гильдии, депутат Санкт-Петербургского Общества взаимного кредита и кавалер ордена Святого Владимира 3-й степени – был заводчиком, владельцем ситцепечатной фабрики. И представлял собою при этом едва ли не классическую иллюстрацию к любой марксистской листовке, полностью соответствуя пропагандистскому образу капиталиста-угнетателя.

(с)

На принадлежавшем ему предприятии творился, как сейчас сказали бы, полный беспредел: абсолютно нечеловеческие условия труда, 15-часовой рабочий день, зарплата, не превышавшая 12 рублей в месяц, и система штрафов продуманная таким образом, чтобы ни в коем случае не выплатить работнику его и без того невеликий заработок полностью. Известный революционер Виктор Ногин, имя которого предприятие носило после 1917 года, работал в последние годы XIX века подмастерьем на фабрике Паля и вспоминал о ней так: «Во всех этажах у окон без верхней одежды невозможно работать - страшно дует, рамы гнилые. В стригальной, в ворсовальной и в парильне, где масса пыли, - нет ни одного вентилятора. Духота и пыль невыносимы. В печатной днем с огнем работают, а в красильне, в спиртовой и в запарке страшные пары и жарища, так что в паре ничего не видно. Ватерклозеты содержатся скверно: нельзя взойти в них - сверху на голову через плохие полы льется жидкость». В таких условиях на производстве «Александро-Невской мануфактуре К.Я. Паль общества» трудилось более 2 000 человек.

Тут, конечно, можно, как говорится, сделать скидку на эпоху. В конце концов, в конце XIX века таково было большинство предприятий, и заводовладельцы, строившие для своих рабочих «образцовые поселки», театры и школы, воспринимались, скорее, как исключение. Но, с другой стороны, нельзя не отметить, что для создания революционной ситуации в столице Российской Империи Карл Яковлевич сделал больше, чем любой революционер: забастовки и бунты на его предприятии происходили с завидной регулярностью, а подавлялись жестоко.

И можно было бы, наверное, сослаться на то, что, был, де, заводчик немцем, а потому не понимал происходящего, но дело в том, что семья Палей жила в России уже более сотни лет. Другое дело, что отец Карла Яковлевича Якоб-Михаил Христианович – немецкий колонист из недальней Новосаратовки – был первым из семейства, кто решил стать купцом.

Дело свое он начал в 1831-м, когда ему едва стукнуло 23 года, имея за душой буквально пару сотен рублей. Первый его бизнес-проект был прост: он объезжал окрестные села, скупая у крестьян домотканое полотно, а потом перепродавал его владельцам столичных лавок. Спрос на некрашеную ткань был не слишком велик, а маржа – копеечная, так что до следующего этапа развития своего дела он дозрел только через шесть лет: в 1837-м построил в селе Смоленском на Шлиссельбургском тракте, ныне известном, как проспект Обуховской обороны, мастерскую, в которой на пару с женой стал красить крестьянский товар во все цвета радуги, да еще вручную набивать штампом на ткани узоры. Тут уже он с купцами решил не связываться, и продавал свою продукцию «вразвоз» - с телеги на рынках. Брали охотно.

Вырученные деньги вкладывались в производство, так что вскоре мастерская превратилась в фабрику, которую и унаследовал его сын Карл. Здесь производили смесовые ткани из натуральных и химических волокон, которые шли на пошив одежды, обивку мебели и так далее, а еще ленты, тесьму и тому подобное.

Собственно, первоначально семейство Палей жило прямо рядом с собственным производством, как это было принято у петербургских владельцев предприятий той поры. Но со временем Карл Яковлевич принял решение перебраться поближе к городскому центру и в 1898 году выстроил дом на Стремянной, 19. В квартире, занимавшей весь бельэтаж, поселился сам, а остальные три этажа стал сдавать внаем, компенсируя таким образом все затраты на содержание дома, да еще и оставаясь в прибытке.

Стремление поселиться подальше от «палевских мест», как в столице называли район, примыкавший к фабрике, было вполне естественным: ткачи и красильщики, работавшие там, жили в бараках неполалеку, и, случись чего, охотно высказали бы хозяину предприятия свое недовольство. К чести племянника Карла Яковлевича – Николауса Паля, унаследовавшего в 1910-м фабрику в виду того, что родные сыновья хозяина предприятия умерли молодыми, и других наследников не было, следует сказать, что он ситуацию постарался изо всех сил выправить. Вложился в ремонт, сократил рабочий день, выстроил производство в несколько смен, да и вообще поменял всю систему производственных отношений. И преуспел в этом настолько, что в 1918 году рабочие, национализировавшие предприятие, выбрали его «красным директором». Оказывается, можно было руководить фабрикой и так.