Category: производство

Здравствуйте, друзья и коллеги!

Рад приветствовать вас на этой страничке.

Что она собой представляет? Просто блог и ничего иного. С разговорами о кулинарии и гурманистических радостях, о пиве и самогоне, о путешествиях по России и за ее пределами, о лесных и водных походах, об истории и краеведении, о журналистике и, временами, о моих книжках. Всего по чуть-чуть, зато без занудства и с картинками. :-) Главное, тут не встретится ни пол-грана лжи. Разве что сказки иногда попадаются. :-)
Так что закуривайте трубку, придвигайте поближе стакан с глинтвейном, и вперед!

Если возникнут предложения о сотрудничестве, - буду рад прочесть ваше письмо по адресу ammes@ammes.ru, или в личных сообщениях. Ну, а о том, чем хорош этот блог в плане информационного партнерства, написано ТУТ

Искренне ваш,
Сергей Кормилицын
Collapse )

Дом владельца ситцевой фабрики

Владелец и обитатель дома 19 по Стремянной улице – Карл Яковлевич Паль, купец 1-й гильдии, депутат Санкт-Петербургского Общества взаимного кредита и кавалер ордена Святого Владимира 3-й степени – был заводчиком, владельцем ситцепечатной фабрики. И представлял собою при этом едва ли не классическую иллюстрацию к любой марксистской листовке, полностью соответствуя пропагандистскому образу капиталиста-угнетателя.

(с)

На принадлежавшем ему предприятии творился, как сейчас сказали бы, полный беспредел: абсолютно нечеловеческие условия труда, 15-часовой рабочий день, зарплата, не превышавшая 12 рублей в месяц, и система штрафов продуманная таким образом, чтобы ни в коем случае не выплатить работнику его и без того невеликий заработок полностью. Известный революционер Виктор Ногин, имя которого предприятие носило после 1917 года, работал в последние годы XIX века подмастерьем на фабрике Паля и вспоминал о ней так: «Во всех этажах у окон без верхней одежды невозможно работать - страшно дует, рамы гнилые. В стригальной, в ворсовальной и в парильне, где масса пыли, - нет ни одного вентилятора. Духота и пыль невыносимы. В печатной днем с огнем работают, а в красильне, в спиртовой и в запарке страшные пары и жарища, так что в паре ничего не видно. Ватерклозеты содержатся скверно: нельзя взойти в них - сверху на голову через плохие полы льется жидкость». В таких условиях на производстве «Александро-Невской мануфактуре К.Я. Паль общества» трудилось более 2 000 человек.

Тут, конечно, можно, как говорится, сделать скидку на эпоху. В конце концов, в конце XIX века таково было большинство предприятий, и заводовладельцы, строившие для своих рабочих «образцовые поселки», театры и школы, воспринимались, скорее, как исключение. Но, с другой стороны, нельзя не отметить, что для создания революционной ситуации в столице Российской Империи Карл Яковлевич сделал больше, чем любой революционер: забастовки и бунты на его предприятии происходили с завидной регулярностью, а подавлялись жестоко.

И можно было бы, наверное, сослаться на то, что, был, де, заводчик немцем, а потому не понимал происходящего, но дело в том, что семья Палей жила в России уже более сотни лет. Другое дело, что отец Карла Яковлевича Якоб-Михаил Христианович – немецкий колонист из недальней Новосаратовки – был первым из семейства, кто решил стать купцом.

Дело свое он начал в 1831-м, когда ему едва стукнуло 23 года, имея за душой буквально пару сотен рублей. Первый его бизнес-проект был прост: он объезжал окрестные села, скупая у крестьян домотканое полотно, а потом перепродавал его владельцам столичных лавок. Спрос на некрашеную ткань был не слишком велик, а маржа – копеечная, так что до следующего этапа развития своего дела он дозрел только через шесть лет: в 1837-м построил в селе Смоленском на Шлиссельбургском тракте, ныне известном, как проспект Обуховской обороны, мастерскую, в которой на пару с женой стал красить крестьянский товар во все цвета радуги, да еще вручную набивать штампом на ткани узоры. Тут уже он с купцами решил не связываться, и продавал свою продукцию «вразвоз» - с телеги на рынках. Брали охотно.

Вырученные деньги вкладывались в производство, так что вскоре мастерская превратилась в фабрику, которую и унаследовал его сын Карл. Здесь производили смесовые ткани из натуральных и химических волокон, которые шли на пошив одежды, обивку мебели и так далее, а еще ленты, тесьму и тому подобное.

Собственно, первоначально семейство Палей жило прямо рядом с собственным производством, как это было принято у петербургских владельцев предприятий той поры. Но со временем Карл Яковлевич принял решение перебраться поближе к городскому центру и в 1898 году выстроил дом на Стремянной, 19. В квартире, занимавшей весь бельэтаж, поселился сам, а остальные три этажа стал сдавать внаем, компенсируя таким образом все затраты на содержание дома, да еще и оставаясь в прибытке.

Стремление поселиться подальше от «палевских мест», как в столице называли район, примыкавший к фабрике, было вполне естественным: ткачи и красильщики, работавшие там, жили в бараках неполалеку, и, случись чего, охотно высказали бы хозяину предприятия свое недовольство. К чести племянника Карла Яковлевича – Николауса Паля, унаследовавшего в 1910-м фабрику в виду того, что родные сыновья хозяина предприятия умерли молодыми, и других наследников не было, следует сказать, что он ситуацию постарался изо всех сил выправить. Вложился в ремонт, сократил рабочий день, выстроил производство в несколько смен, да и вообще поменял всю систему производственных отношений. И преуспел в этом настолько, что в 1918 году рабочие, национализировавшие предприятие, выбрали его «красным директором». Оказывается, можно было руководить фабрикой и так.

Дом «стеклянного человека»

Владелец дома 26 по Вознесенскому проспекту Иоганн Карл Риттинг, сын Иоакима Генриха Риттинга был мекленбуржцем по происхождению, лютеранином по вере и российским купцом по социальному статусу, - представителем третьего поколения этой старой немецкой семьи, еще в самом начале XIX века обосновавшейся в Петербурге. В историю он вошел под именем Иван Ефимович, и след в ней оставил немалый.



Дед Ивана Ефимовича – Иоганн Фридрих Риттинг - появился в Петербурге так же, как множество других молодых немцев, не нашедших счастья и перспектив у себя на родине, - приехал, сам не зная, куда едет, в странную и страшную заснеженную страну буквально на удачу. И удача ему улыбнулась: оказалось, что в столице Российской Империи – дефицит всякого рода стеклянной посуды – в первую очередь, аптекарской, - а уж оконное стекло – и вовсе редкость! Риттинг старший, неплохо разбираясь в ремесле стеклодува, взял в аренду небольшой кусочек земли под Гатчиной, на котором им был обнаружен подходящий песок, и основал там стекольный заводик. Ну, конечно, справедливее было бы назвать это предприятие мастерской, потому что трудился там сам молодой немец и буквально несколько помощников, но дело очень быстро пошло в гору, благо соответствующая ниша на рынке, и правда, была не заполнена. Своего стекла было мало, а импортного не напокупаешься! Вскоре Иоганн Фридрих выправил себе российское гражданство, женился, стал купцом 2-й гильдии и как-то очень быстро обрусел, начав разговаривать по-русски почти без акцента и называть себя Иваном.
Его старший сын Иоаким, также предпочитавший зваться на русский манер – Ефимом, отцовский бизнес развил и расширил: продукцией его стекольного завода пользовались все столичные фармацевты. Что там говорить, если даже придворная аптека и лаборатория при ней были укомплектованы колбами, пробирками и ретортами его производства! За свои труды на благо российской медицины Ефим Иванович был награжден орденом Святого Станислава и званием потомственного почетного гражданина. В это же примерно время возле завода выросло небольшое, но симпатичное поместье Дружная горка – двухэтажный особнячок с башенкой, оснащенный всем необходимым для безбедной загородной жизни. Старший сын Ефима – Иоганн Карл, - которого, разумеется, все звали Иваном Ефимовичем, до конца жизни считал это место своим родовым гнездом.
Собственно, он и стал следующим владельцем завода. И процветанием своим это предприятие обязано именно ему. За время его руководство объем торгового оборота вырос в пять раз, были открыты торфоразработки у деревни Чаща, чтобы обеспечить бесперебойную доставку топлива, и заложены новые песчаные карьеры, построена железная дорога, связывавшая все производство в единую транспортную систему, а для рабочих создан образцовый поселок с больницей, школой и даже театром. Вот чего в поселке не было, - так это кабаков: Риттинг младший пьянства не любил и не поощрял. Да и вообще вся торговля в этом населенном пункте была взята под контроль руководства завода, - существовала даже внутренняя валюта. Это здорово помогло в послереволюционные голодные времена: завод и поселок при нем оставались островком стабильности среди всеобщего хаоса – собственная полиция поддерживала порядок, в лавках были необходимые товары, работа не останавливалась и оплачивалась.
Дом на Вознесенском, 26 Иван Ефимович приобрел в 1878-м, поняв, что торговый оборот компании растет, и нужно обзавестись солидным офисом. На первом этаже располагался фирменный магазин лабораторной посуды и упаковочная, на втором – комнаты для переговоров и зал для заседаний, на третьем - хозяйская квартира, а на четвертом – контора компании «Риттинг и К», на рубеже веков превратившейся в «Акционерное общество стеклянного производства «И.Риттинг». Дом был для своего времени очень современный – с собственной котельной и паровым отоплением, электрическим освещением и так далее. Но Иван Ефимович его не любил, предпочитая, - если только дела не требовали его присутствия в столице, - жить в своем имении рядом с заводом.
Там он и встретил революционный 1917 год. Супруга его к тому времени умерла, дочери повыходили замуж, братья вскоре очень предусмотрительно покинули Россию. А Иван Ефимович свой завод бросить не мог. Примечательно, что и непосредственное отношение к руководству им он имел даже когда власть на предприятии перешла к Совету трудового коллектива, и поместье осталось за ним, и образ жизни он сохранил вполне дореволюционный. Мало того, рабочие завода вставали на защиту бывшего работодателя всякий раз, когда новая власть пыталась его, как говорилось в те времена, «пустить в расход». Благодарность за тот своеобразный «коммунистический рай», что он построил в отдельно взятом поселке задолго до всех революций, была искренней.
Когда в 1924 году Иван Ефимович Риттинг скончался, рабочие завода отвезли его тело в Петербург, похоронив на лютеранском кладбище в фамильном склепе. Для той эпохи это было поступком экстраординарным.

Дом владельца «Скорохода»

С улицы особнячок на Рижском проспекте, 27 выглядит очень скромно. Чуть попретенциознее – если смотреть из примыкающего сада, куда выходит парадный фасад с крыльцом и украшенным лепниной эркером. А вот владельцы его были люди непростые – семейство Кирштенов, разбогатевшее на производстве обуви. Торговую марку, доставшуюся нам от них в наследство, знает, наверное, каждый, родившийся в СССР – «Скороход».



Началась история петербургской ветки этой семьи в 1829 году, когда ее основатель – немецкий обувщик Генрих Кирштен – приехал в столицу Российской Империи, чтобы предложить ее жителям необыкновенно актуальный для нашего климата товар – непромокаемую обувь. Свою небольшую фабрику и магазин при ней он расположил в самом центре города, в двух шагах от Дворцовой. И бизнес пошел, да еще как успешно! Впрочем, это и не удивительно.

Сын Кирштена старшего – тоже Генрих – отцовское дело расширил, открыв второе производство и начав выпускать супер-модный товар – ботильоны и туфельки из прюнели - прочной, плотной, эластичной ткани, в состав которой входило шелковое волокно. Сперва – черные, потому что другого цвета у этого материала просто не существовало, а потом, когда прюнель научились окрашивать в разные цвета, - разноцветные. При этом модно было, чтобы обувь была в тон с подкладкой платья. Обе мастерские к тому времени располагались на Петроградской стороне, зато лавок, торговавших их продукцией, было шесть – от Невского проспекта до Московской заставы.

Дело развивалось, прибыль росла и Генрих Кирштен младший решил жениться, взяв в жены барышню из немецкой диаспоры – Эмилию Генриэтту Хильбиг. Брак оказался удачным, и в скором времени семья пополнилась четырьмя сыновьями – Артуром, Эдуардом, Персивалем и Бруно. Судя по именам потомков, Генрих был человеком весьма романтичным.

Большое семейство требовало соответствующих жилищных условий, и в 1879 году на Рижском проспекте, 27 появился двухэтажный особняк с эркером и крыльцом-верандой выходящим в ухоженный сад с извилистыми дорожками. В глубине участка, за домом, располагались «службы» - конюшня, каретный сарай, ледник и так далее. Ну, а сам дом внешне был по столичным меркам довольно скромным, зато уютным внутри – с просторной столовой, гостиной, небольшим бальным залом и почти не уступающим ему по размеру хозяйским кабинетом и даже учебным классом для детей. Настоящий бюргерский особняк, который дети, подрастая, покидали очень неохотно, рассматривая его как родовое гнездо.

Между тем, бизнес Кирштенов продолжал развиваться. Производство непромокаемой обуви постепенно слилось с «Товариществом российско-американской мануфактуры «Треугольник», - тем самым «Треугольником», который на ту пору еще не был «Красным». А Генрих вместе со старшим сыном Артуром открыл новую фабрику на Заставской, 15 и начал выпускать кожаную обувь премиум-класса. Все для нее, от колодок и кожи до фурнитуры, завозилось из Германии, мастера были исключительно немцами и даже рабочая документация велась на немецком языке, а секреты производства охранялись почище государственной тайны. Будучи, как уже говорилось, человеком романтичным, Генрих Кирштен, выросший на сказках Гауфа, назвал свою фирму в честь Маленького Мука – «Скороход». А, поскольку он был все-таки немцем, то конкретизировал название: «Товарищество Санкт-Петербургского механического производства обуви».

«Скороход» оказался, наверное, самым успешным его начинанием. 2 700 000 пар обуви в год – это и по нынешним меркам немало, а уж на 1915 год – и вовсе солидный объем. Это уже было серьезное конвейерное производство, а не кустарная мастерская. Фирма за считанные годы разрослась на всю Россию: ее торговые представительства работали во всех крупных городах страны от Варшавы до Владивостока, продукция демонстрировалась на Парижской выставке, а вывеску украшал государственный герб – знак поставщика Императорского двора. Чтобы управлять этим обувным гигантом, выпускавшим пятую часть всей изготовленной промышленным образом обуви в России, нужно было участие всей семьи, так что Кирштены руководили предприятием впятером – отец и сыновья, а после того, как в 1912-м Генрих Генрихович покинул этот мир, - вчетвером.

После революции 1917-го следы братьев Кирштен теряются. Хотелось бы думать, что они вовремя покинули Россию. Но тут есть некоторые сомнения: несмотря на романтичные европейские имена все четверо считали себя русскими настолько, что не уехали из страны даже в 1914-м, когда здесь начались гонения на немцев. Патриотами оказались, в большей степени, чем многие русские. Так что могли и остаться.

Владельцы самой ароматной фабрики

Сегодня, глядя на дряхлый деревянный домишко на 12 линии Васильевского острова, 41, и не представишь себе, что это – обломки былой роскоши, все, что осталось от фамильного особняка братьев Бремме и их фабрики – самого ароматного предприятия северной столицы. А, между тем, были времена, когда фасад этого здания украшали пышные керамические панно, за ним шумел фруктовый сад, а на расположенном буквально впритык производстве выпускали душистые масла и ароматические эссенции.



Вся эта история началась в 20-х годах XIX века, когда уроженец Германии и гражданин Швейцарии Эдурад Георг Христиан Бремме, закончив университет в Дерпте, приехал, гордясь своим новеньким дипломом архитектора, в северную столицу России. Почему именно сюда? Потому что на родине молодой архитектор без опыта никому особенно нужен не был, а столица Российской империи росла и расширялась так быстро, что здесь были рады любому специалисту. К тому же в Санкт-Петербурге уже доброе десятилетие жил и работал старший брат Эдуарда – Фридрих, в чьем доме он и поселился. И, похоже, дела у братьев шли неплохо: за несколько лет они настроили в городе добрый десяток особняков. Правда, в основном - деревянных, так что до наших дней ни один из них не дожил. Бремме младший, которого в России стали именовать Эдуардом Христиановичем, обжился в городе на Неве, начал свободно говорить по-русски, приобрел небольшой капиталец и даже женился. Причем не на ком-нибудь, а на дочке знаменитого аптекаря Пеля – Вильгельмине Марии.

А потом архитектор превратился в инженера. Вовремя уловил веяния эпохи и открыл компанию по производству железнодорожных вагонов. Причем мудро сделал это не в столице, а в Москве: там и земля была дешевле, и рабочая сила. Правда, супругам Бремме пришлось надолго покинуть Петербург, чтобы Эдуард Христианович мог лично контролировать производственные процессы. Там, в Москве и родились у них сыновья – Эдуард, Роберт и Вильгельм. Но вот сделать вагоностроительный завод семейным предприятием у Бремме не получилось: большой государственный контракт, под который как раз и создавали фирму, закончился, а мелкие не спасали ситуацию. Пришлось этот бизнес свернуть. Чета Бремме осмотрелась, отметила, что у тестя – Василия Пеля – дела идут куда как стабильно, и отправила всех троих наследников учиться химии. В Германию, в Геттингенский университет. Старший и младший братья окончили обучение, защитив диссертации, средний же решил, что будет более успешен, занявшись торговлей. А потом все трое вернулись в Россию, в Петербург.

Вот тут и началась история самого ароматного петербургского предприятия. На далеко не полностью застроенном в ту пору Васильевском острове, бывшем, по сути, респектабельной, но все же окраиной, братья приобрели дом с мезонином, наняли модного архитектора Николая Гребенку, чтобы перестроить и обновить его, а на прилегающем участке земли, доставшемся им вместе с домом, возвели корпуса небывалого для Петербурга производства – фабрики эфирных масел, эссенций и красок «Братья Бремме».

Дом получился невероятно уютным: прочный сруб из лиственничных бревен, обшитый тесаной еловой доской, печное отопление на голландский манер, большие окна, а внутри – типичное бюргерское жилище, как в Любеке, или Гамбурге. На фасаде между окнами красовались керамические панно с растительным орнаментом, защищавшие доски обшивки от непогоды, а над окнами мезонина топорщили крылья резные деревянные грифоны, держащие в лапах овальный медальон с изображением целого гербария ароматных трав. Три брата довольно долго жили там вместе, пока средний и младший не подыскали себе отдельные квартиры поблизости. Но и после этого они часто собирались под этой крышей, обсуждая деловые вопросы: директором фабрики был, конечно, Эдуард, но производственными вопросами занимался Вильгельм, а закупками сырья и сбытом продукции – Роберт.



Фабрика оказалась предприятием очень успешным, не говоря уже о том, что подобной ей в России не было. Среди ее продукции были эфирные масла, охотно закупавшиеся российскими парфюмерами и аптекарями, фруктовые эссенции для изготовления лимонадов, для выпечки, для кондитерских изделий, а также растительные пигменты и краски. Причем на всю свою продукцию братья давали стопроцентную гарантию. А вот за качество товара, который закупали за рубежом и лишь расфасовывали на фабрике, - не ручались, во всеуслышание заявляя, что российская продукция значительно лучше и надежней.

Благополучное развитие бизнеса Бремме подорвала революция 1917 года: предприятие и особняк были национализированы, старший брат покинул страну, уехав в Висбаден, а средний и младший как-то очень быстро умерли, не пережив утрату дела всей своей жизни. Один – от сердечного приступа, а другой – от банальной простуды.

Доходный дом табачного фабриканта

Фраза «дело – табак» традиционно используется для описания бедственной, безнадежной ситуации. Но бывают и исключения. Вот, к примеру, у надворного советника, 1-й гильдии купца Василия Григорьевич Жукова, владельца четырехэтажного доходного дома на Садовой, 31, дело было, и правда, табак. И было оно ой, каким прибыльным!

(с)???

Собственно, с табака как раз и началось все хорошее в его судьбе. До того жизнь будущего миллионера и вельможи была, мягко говоря, не очень. Родившийся в городке Порхов Псковской губернии в не то, что бедной, а практически нищей мещанской семье, Василий Жуков летом пас скот, а зимой – побирался на паперти, причем это было серьезной статьей в семейном бюджете. Став чуть постарше, он пристроился мальчиком на посылках в местный магистрат, а заодно – постоянно подряжался выполнять всякую черную работу по хозяйству для магистратских служащих. В общем, жизнь у парня была не веселой, почти как у его хрестоматийного однофамильца Ваньки Жукова. Не удивительно, что, став постарше, он из родного города сбежал. Куда? Разумеется, в столицу!

Здесь, на берегах Невы, Василий сперва пристроился в ученики к столяру, но долго там не продержался. Потом – к маляру, но и там что-то не срослось. Наконец, удалось найти место резчика табака при небольшой табачной лавке, так и тут неладно вышло! Парнем юный порховский выходец был красивым, так что в него без памяти влюбилась невеста лавочника. В итоге Василий Жуков поступил на работу в Большой театр - рабочим сцены, а, по факту, столяром, плотником, грузчиком и что там доведется делать еще. Тут он проработал целых три года. И, если верить легенде, на протяжении всех этих лет ухитрялся параллельно с основной своей деятельностью приторговывать табачком среди посещавших театр господ офицеров. Прибыль с этого выходила больше, чем основная зарплата: табак он покупал на рынке у крестьян листовой за копейки, а продавал его уже в правильно нарезанном виде - в разы дороже. То ли в результате все равно получалось дешевле, чем в лавке, то ли Василий ухитрялся что-то этакое в табак добавлять, но клиентура у него сложилась весьма устойчивая. И когда в один прекрасный день Жуков заявил, что покидает театр и его супер-табака больше купить будет негде, любители его продукции скинулись по сотне рублей, чтобы тот мог открыть свою лавку. Набралось больше двух тысяч, - сумма по той поре очень солидная.

Так оно было на самом деле, или не так, - за давностью лет не выяснишь. Но в возрасте лет двадцати пяти, оставив работу в театре, Жуков, и правда, занялся торговлей табаком. А там – и фабрику построил. Сперва небольшую, а потом – целый завод на левом берегу Фонтанки между Чернышевым и Семеновским мостами. К заводу, разумеется, прилагались несколько кварталов жилья для рабочих, больница, несколько лавок – продуктовых и мелочных – и даже собственный банк. В общем, город в городе, говорят, - даже полиция своя была. Оборудование для фабрики было закуплено самое современное, не экономили и на сырье, завозя его из Турции, Персии, Америки. А объем производства был таким, что жуковской продукции хватало на всю Россию – от Варшавы до Порт-Артура, и сама фамилия «Жуков» стала синонимом табака. Так и говорили: «А не закурить ли Жукова?»

Помимо табачной фабрики у Василия Григорьевича были еще писчебумажная и бумагопрядильная в Стрельне, масляная, полотняная и бумажная в его родном Порхове. А еще - полтора десятка доходных домов и две общественных бани. Вот, на Садовой, 31, поблизости от головного предприятия этого разностороннего холдинга, как раз и есть один из домов табачного фабриканта. Строительство его обернулось своеобразным рекордом для своего времени: четырехэтажное здание немалых размеров возвели всего за 50 дней. На протяжение всего этого срока Василий Жуков каждый день бывал на стройке, подчас лично укладывал камень-другой и активно, как сейчас сказали бы, мотивировал рабочих, обещая щедрую оплату труда и премиальные. И, как вспоминали, современники, - не обманул. Всем 800 строителям помимо честного расчета за выполненную работу, были вручены подарки: каждому по красной рубахе и синим штанам.

В середине 1870-х табачный бизнес Жукова вылетел в трубу: рассыпной табак не выдержал конкуренции с новомодными папиросами. Вот тут-то и стала видна мудрость Василия Григорьевича, заранее диверсифицировавшего свой бизнес: остальные его предприятия и недвижимость продолжали приносить доход, и миллионер остался миллионером, разве что немного подосадовав на изменчивость судьбы. Хотя кому-кому, а уж ему-то на эту изменчивость пенять было грех.

Тверское сходство ))

Тут мне добрые люди картинку прислали. :-))
Оказывается, в 2012-м тверской пивоваренный завод "Афанасий" рекламировал себя вот такой вот "наружкой". На ЭТОМ ВОТ сайте нашли. Пишут, что, де, рекламу делало московское рекламное агентство Terralife, а фотографировал некто Владимир Морозов. :-)



Ну... Что я могу сказать... :-))
Думай теперь, кто это из нас двоих в кадре! :-))))

(с)

День фарфоровой славы

В самом начале XVIII века такой обыденный для нас сегодня фарфор был ценностью паче самоцветов и драгоценных металлов. Рецепт его изготовления, разработанный еще в пору правления китайской династии Хань, тщательно скрывался от европейских «длинноносых варваров», и лучшие умы Европы бились над тем, чтобы его разгадать. 5 июня 1744 года в «фарфоровую гонку» включилась Россия: в столичном Санкт-Петербурге была основана Порцелиновая мануфактура – будущий Императорский фарфоровый завод.

Императрица Елизавета, следуя примеру ее ориентированного на Европу родителя, сделала при этом ставку на иностранных мастеров. Решила доверить дело разработки драгоценного материала выходцу из Тюрингии – Христофору Конраду Гунгеру. В общем-то, определенная логика в этом была, потому что именно немцы первыми разгадали главный секрет Поднебесной и с 1709 года производили элитную посуду на фабрике в Мейсене, тщательно, не хуже китайцев, скрывая свои ноу-хау. А Гунгер с разработчиком технологии изготовления фарфора Иоганном Беттером был знаком лично, и постоянно намекал на то, что силою своего ума проник в его секреты. Поэтому и поручила ему государыня всея Руси основать Порцелиновую мануфактуру.

Далеко не сразу выяснилось, что о фарфоре герр Гунгер не знал решительно ничего. Запала тюрингскому авантюристу хватило на без малого четыре года, в течение которых он занимался, как сейчас сказали бы, имитацией бурной деятельности. То есть проводил некие бессистемные опыты, получая совершенно неудовлетворительные результаты. Чашки гунгеровской работы были темны, кривобоки и мало походили на волшебный материал, который он обещал научить делать русских. Зато у тюрингца отлично получалось, что называется, осваивать фонды, запрашивая все новые и новые ассигнования. Свои неудачи он списывал на множество внешних факторов – неудачное расположение завода, низкое качество дров, неправильную конструкцию печи для обжига.

Под конец, когда «отмазки» закончились, авантюристу пришлось ссылаться на обстоятельства непреодолимой силы, так что в итоге он докатился до заявлений, что печь заколдована злыми силами. В просвещенной Европе такое объяснение, наверное, прокатило бы, но в варварской России его хватило не надолго. Со злыми силами такого рода у нас бороться умели: пришел батюшка, окропил печь святой водой, прочел соответствующую случаю молитву, и на колдовство ссылаться стало невозможно. Результаты работы, между тем, лучше не стали. Ассигнования становились все меньше, и настроение у немца портилось с каждым днем.

По счастью, к иностранному специалисту был приставлен в качестве ученика русский бергмастер, или, говоря современным языком, горный инженер Дмитрий Виноградов. Довольно скоро он выяснил, что Христофор Гунгер делиться с ним секретами не собирается, да, похоже ими и не обладает вовсе. Так что пришлось ему, оставаясь в статусе ученика, приступить к самостоятельным изысканиям, методом проб и ошибок нащупывая верную дорогу. И за без малого три года ему это удалось. В 1747 году на Порцелиновой мануфактуре была сделана первая российская фарфоровая чашка.



Смех смехом, а это был момент для державы не менее значимый, чем, к примеру, изобретение нового вида вооружений. Обладание собственной технологией изготовления фарфора не только усиливало престиж России, как государства продвинутого и просвещенного, способного на научные разработки, недоступные большинству соседей, кичащихся своей высокой культурой, но и с финансовой точки зрения означало не меньше, чем открытие десятка богатых золотых приисков. Рыночная стоимость хрупкого белоснежного материала была на ту пору выше, чем у золота.

Как ни странно, при всей суровости нравов того времени, Христофора Конрада Гунгера из России отпустили с миром, не только не наказав за обман, но даже не ославив его на весь белый свет, как мошенника, и в ноябре 1848 года он покинул Санкт-Петербург, чтобы никогда сюда не возвращаться. А Порцелиновая мануфактура продолжила свою работу к вящей славе державы.

Фабриканты искусственных тканей

Новые технологии – это всегда большие деньги. А новые технологии на новом рынке – это деньги многократно большие. Примерно так, судя по всему, рассуждали братья Карл и Вильгельм Тис, отправляясь в Россию, в Санкт-Петербург, в поисках новых возможностей. Откуда они были родом, и какова их история до прибытия в северную столицу, теперь уже и не выяснишь. Достоверно известно только то, что они привезли в Петербург новую технологию изготовления искусственной ткани, разработанную в Англии.

(с)???

Что ни говори, а добротная шерстяная материя всегда стоила дорого. Достаточно вспомнить, с каким трудом хрестоматийный Акакий Акакиевич собрал деньги на новую шинель. Не шубу соболью, заметьте, а шинель из не самого дорогого сукна. В общем-то, это объясняет и то, почему Русь называли посконной, - одежда из конопли была на порядок дешевле. Между тем, чисто пользовательское различие между льном с посконью и шерстью понятно решительно всем. И тут появляются два предприимчивых немца, которые предлагают рынку ткань немногим хуже шерстяной, но по цене ниже конопляной. Это же просто революция!

Братья Тисы прибыли в Санкт-Петербург где-то в начале 1890-х, приобрели ткацкую фабрику за Обводным каналом, на нынешней улице Розенштейна, тогда называвшейся Лейхтенбергской, потратили какое-то время на ее переоборудование для новых целей и налаживание деловых контактов, а потом начали стричь купоны.

Технология изготовления искусственной шерсти и пряжи была разработана в Англии в 1854-м и отличалась невероятной простотой. Главным поставщиком сырья для фабрики Тисов и их компаньона Людвига Буща был петербургский «король старьевщиков» - купец 1-й гильдии Маркус Вульфович Зив. Дело в том, что искусственная пряжа изготавливалась из старых шерстяных и полушерстяных тряпок. Энциклопедия Брокгауза и Эфрона описывает это процесс так: «По поступлении на фабрику тряпки прежде всего самым тщательным образом рассортировываются по роду тканей, цвету, добротности и пр., причем попутно отделяют от них пуговицы, крючки, шнурки и другие посторонние предметы и распарывают швы и кромки. Рассортированные тряпки пропускаются для удаления пыли и грязи через волчок, промываются в горячей воде и высушиваются на сетчатых рамах или посредством сушильных аппаратов, и затем расщипываются на так называемой щипальной машине». Из получившегося волокна делали пряжу, из которой, в свою очередь, изготавливали ткань. Невероятно дешевую, потому что сырье для нее стоило чуть больше, чем ничего. «Ткани, содержащие искусственную шерсть, известны во Франции под именем tissus de renaissance, - сообщает нам энциклопедия. – Они могут иметь очень красивый вид, но в отношении прочности, конечно, в значительной мере уступают изготовленным из натуральной шерсти».

Новый материал разлетался как горячие пирожки в базарный день: выгоду от его использования видели как портные, так и покупатели, получившие возможность приобрести достаточно добротную одежду за более чем умеренную цену. Благосостояние братьев росло. И вот, буквально через пару лет после открытия фабрики, в 1899 году, на Съезжинской улице, 3 появился прекрасный особняк, выстроенный в нео-готическом стиле из красного кирпича, настоящий маленький замок, рассчитанный на две семьи: внутри него были устроены две абсолютно идентичные квартиры. В них Тисы и переехали вместе со своими женами и детьми из съемного жилья в Кузнечном переулке, где обитали со времени приезда в столицу России.

До 1914 года Тисы жили на Съезжинской, руководя своим инновационным производством и получая немалую прибыль. Но с началом Первой мировой, когда в России пошли серьезные гонения на немцев, братья постарались стать как можно более незаметными, чтобы избежать как погромов, так и неприятностей с властями. Кирпичный особнячок был продан, затем новых владельцев нашла и фабрика, и к самому началу 1917 года Карл и Вильгельм покинули Петербург и Россию. Будучи намного более обеспеченными людьми, чем до своего приезда на берега Невы.

Королевский доходный дом

Эта история начинается в точности, как сказка Шарля Перро. Один мельник, умирая, оставил своим трем сыновьям наследство. Старшему – мельницу, среднему – осла, а младшему… В точности неизвестно, завещал ли он младшему сыну кота.

Вряд ли жизнь сильно баловала Иоганна Георга Кенига, оставшегося сиротой в 10 лет. Можно определенно сказать только, что он довольно долго был подмастерьем в пекарне, а потом обучался у кондитера в городе Эрфурт. В любом случае, когда в 1812 году он приехал в Санкт-Петербург, был он, с одной стороны, опытным пекарем, а с другой, - не имел ни гроша за душой. Можно предположить также, что рекомендации у него были прекрасные, потому что сразу же после переезда он устроился работать к Георгу Веберу, в столичную булочную наипервейшего разбора – на Офицерской улице. И оказался настолько ценным работником, что когда пару лет спустя молодой Кениг попросил у герра Вебера руки его дочери Гертруды-Елизаветы, тот нисколько не возражал. Дальше все пошло, и вовсе, как по маслу. К 1817-у Иоганн Георг открыл собственную булочную на Васильевском острове, начал подумывать о расширении бизнеса, а еще у него родился сын, которого Иоганн с Гертрудой назвали Леопольдом. Но тут приключился знаменитый пожар 1837 года и все благосостояние семьи Кенигов в прямом смысле слова пошло прахом.

Юный Леопольд как раз в это время закончил обучение в престижном английском пансионе и мечтал продолжить образование, став архитектором. Но ситуация сложилась иначе: пришлось оставить мечты и идти работать. Не подмастерьем, как отец, разумеется, а конторщиком. Немецкая община Петербурга всегда отличалась взаимовыручкой и сына попавшего в беду соотечественника пристроила на сахарный завод к Карлу Августу Пампелю. Буквально нескольких лет хватило для того, чтобы хорошо образованный и хваткий молодой человек стал правой рукой хозяина предприятия, а вскоре, по примеру отца, женился на дочери хозяина – Каролине. Менее десятка лет понадобилось ему для того, чтобы самому стать владельцем сахарного завода на Выборгской стороне. А дальше – понеслось.

Коньком Кенига младшего, которого теперь именовали уважительно Леопольдом Егоровичем, стало переоборудование предприятий. Примитивные технологии заменялись все более современными, ручное производство – машинным, заводы, выработавшие свой ресурс, перестраивались, или закрывались. Одним из первых Леопольд Кениг понял, что проще предприятие перенести к источнику сырья, чем везти это сырье из-за рубежа. Так что вскоре список его собственности пополнился огромными посевными площадями на Украине, благо малороссийская сахарная свекла была именно тем, что искал сахарозаводчик. И двумя заводами прямо там же, на месте. Дальше – больше: к концу XIX века внук эрфуртского мельника стал тем самым человеком, который, по факту, устанавливал цены на сахар на бирже. Конкуренты, использовавшие в качестве сырья дорогой сахарный тростник, стремительно разорялись.

Примерно в это же время Леопольд Георгиевич начал наводить порядок в своих петербургских владениях. На Сампсониевском проспекте, 24 – рядом с самым крупным столичным сахарным заводом, был построен особняк, больше напоминавший великокняжеский дворец, второе сахароделательное предприятие переоборудовано в писчебумажную фабрику, а на 4 линии Васильевского острова, 5, на углу с Большим проспектом, в 1879 году появился новенький с иголочки доходный дом.

(с)???

Огромные его квартиры с широкими окнами предназначались исключительно для «чистой» публики, и аренда их стоила немало. Жили здесь инженеры, врачи, состоявшиеся и популярные архитекторы, скульпторы и художники, так что список обитателей «Дома Кенига» можно зачитывать как перечень замечательных людей Петербурга конца ХIХ – начала ХХ веков. А на первом этаже размещались конторские помещения, как сказали бы сегодня, - офисы разных фирм и государственных учреждений.

Умер Леопольд Егорович в 1903 году, оставив своим четверым сыновьям огромное состояние и промышленную империю поистине королевского размаха. Все-таки прав был капитан Врунгель: имя и судьба часто взаимосвязаны.
Родился с фамилией Кениг, то есть «король», - будь добр, соответствуй!