Category: производство

Category was added automatically. Read all entries about "производство".

Здравствуйте, друзья и коллеги!

Рад приветствовать вас на этой страничке.

Что она собой представляет? Просто блог и ничего иного. С разговорами о кулинарии и гурманистических радостях, о пиве и самогоне, о путешествиях по России и за ее пределами, о лесных и водных походах, об истории и краеведении, о журналистике и, временами, о моих книжках. Всего по чуть-чуть, зато без занудства и с картинками. :-) Главное, тут не встретится ни пол-грана лжи. Разве что сказки иногда попадаются. :-)
Так что закуривайте трубку, придвигайте поближе стакан с глинтвейном, и вперед!

Если возникнут предложения о сотрудничестве, - буду рад прочесть ваше письмо по адресу ammes@ammes.ru, или в личных сообщениях. Ну, а о том, чем хорош этот блог в плане информационного партнерства, написано ТУТ

Искренне ваш,
Сергей Кормилицын
Collapse )

Непромокаемый бизнес на Боровой

Стартап – дело тонкое, даже творческое. Не всегда с первого раза получается найти свою нишу, товар и целевую аудиторию. Купеческая чета Рудольфа и Иоганны Кох этими поисками занимались добрых полжизни, пока не нашла собственный бизнес, о котором и сегодня напоминает здание на Боровой, 72, совмещавшее в себе функции швейного производства и доходного дома для его работников.

Начинал Рудольф Людвиг Кох с торговли несгораемыми шкафами. Товар был достойный, привозной, по большей части английского производства, замки надежные, стенки – из нескольких слоев прочной стали с промежутками, засыпанными кварцевым песком, - в общем, не шкафы, а настоящие сейфы. Но вот только клиентуры постоянной никак не находилось. Да и в самом деле: много ли такого товара продашь, пусть даже и в столице!? Это ведь не галантерея и не канцелярия, - стальные шкафы так быстро изнашиваться попросту не умеют, а новые фирмы и казенные учреждения открываются не столь часто, как хотелось бы! В общем, специализированный магазин на Большой Морской, открытый в расчете на большие прибыли (как минимум в силу дороговизны единицы товара), пришлось закрыть. Не учел молодой немец, прибывший в русскую столицу году в 1855-м совсем неопытным и юным, чуть старше 20-и лет, местного баланса спроса и предложения. Но зато успел вовремя «спрыгнуть» с невыгодной темы, - не разорился.

(c)???

Следующий его заход был успешнее: Рудольф Кох взялся торговать швейными машинками. В самом деле, профессиональных швей и просто любительниц домашнего рукоделия в порядки раз больше, чем тех, кому нужен несгораемый шкаф! Тут дело пошло успешнее, у молодого купца завелись приличные деньги, в возрасте 32-х лет он женился и в последующие лет десять стал отцом трех сыновей и дочери. Растущая семья требовала изменения жилищных условий, так что пришлось приобрести дом. Разумеется, сделано это было с чисто немецкой рациональностью: с одной стороны, недалеко от центра города, с другой, дом был не самый дорогой, но такой, чтобы в нем была просторная квартира для семейства и достаточно помещений под сдачу, позволяющих окупить все затраты на содержание недвижимости. А квартиранты - не более высокого разбора, чем хозяева, но и не совсем голытьба. В общем, здание на Глазовской улице, 19, ныне известной как улица Константина Заслонова, подходило по всем статям.

(с)???

И вот тут, когда все уже, казалось бы, было сделано как надо - счастливая жена, прекрасные дети, собственный дом, - где-то в начале 1880-х, приключилось несчастье. Американская компания «Зингер» повела уверенное наступление на рынок швейных машин, предлагая такой спектр продукции, что бороться с ней было попросту невозможно: от агрегатов для шитья конской сбруи и сапог до «белошвеек» с тончайшими иглами и машин для вышивания. И демпинговали американцы при этом, если верить тогдашним прайс-листам, просто безбожно. В общем, число покупателей у Коха резко упало, а количество швейных машин на складе оказалось избыточным.

Однако немец был товарищем изобретательным и решил заставить повисший мертвым грузом актив работать. То есть нанять швей и приступить к пошиву какой-нибудь новой продукции, - превратить товар в средство производства. Но вот только что шить? Решение пришло быстро. На ту пору невероятной популярностью в городе на Неве пользовалась непромокаемая обувь «Товарищества российско-американской мануфактуры «Треугольник». А значит и непромокаемая одежда пойдет в продажу отлично! И купец Кох в кратчайшие сроки превратился в хозяина швейной фабрики, располагавшейся на первом этаже все того же дома на Глазовской.

Изяществом фасонов и красотой покроя продукция этого предприятия не отличалась. В первую очередь там изготавливали пальто, плащи и накидки полувоенного и военного образца из плотного брезента и парусины, пропитанных льняным маслом, а в последствии (когда технология дошла до нужного уровня), - каучуком, и окрашенных в черный, серый, или хаки. Тут все, как говорится, «срослось» как надо: флот большинства европейских держав стремительно переходил с парусов на пар, так что в материале для шитья недостатка не было, а недавно закончившаяся англо-бурская война принесла повсеместную армейскую «моду» на хаки, так что и жалоб на скромность расцветки не поступало. Ну, а водоотталкивающие свойства коховской одежды вызывали только положительные отзывы.

(с)???

После смерти Рудольфа Людвига в 1898 году фабрикой стал заведовать его младший сын Андреас, которому, собственно, и принадлежала идея о замене льняного масла для пропитки каучуком. В 1913-м он перенес производство на Боровую, 72, в отдельное здание, - уж очень запах каучука был своеобразным. В это время помимо одежды в ассортимент были включены армейские палатки, складные носилки и походная складная мебель. Цены на «непромокайку» при этом несколько выросли, но популярность ее не упала нисколько, так что фабрикой Кох младший благополучно руководил до самой революции, и, мало того, в виду специфичности клиентуры ухитрился даже избежать гонений на немцев в 1914-м. А после 1917-го его следы теряются.

Фабрика удачливого дипломата

О людях, подобных Ивану Сергеевичу Мальцеву, владельцу бумагопрядильной мануфактуры на улице, носившей сперва название Синбатальонная, потом на некоторое время разжалованной в Батальонный переулок, а ныне известной как улица Фокина, говорят, что родились они не иначе как в рубашке. Дипломат, фабрикант, наследник небогатого, но старого дворянского рода, Иван Мальцев был настоящим счастливчиком. И дело даже не в том, что абсолютно все затеянные им проекты оказались успешными, а, в первую очередь в том, что он был единственным выжившим из всей миссии Грибоедова, разгромленной в 1829 году фанатиками в Тегеране.

Талантов сыну отставного корнета Сергея Мальцева и княжны Мещерской было от роду отмеряно немало. Он и в некогда благословленном самим Пушкиным литературном кружке принимал участие, и Вальера Скотта с Шиллером на русский переводил, и приключенческие истории с фантастикой и сказками сочинял. А при этом, вдобавок, был талантливым и перспективным служащим Коллегии иностранных дел, то есть, по-современному, МИДа. Собственно, благодаря этой службе и прекрасному владению целым букетом языков, он и попал в русское посольство в Персию, на должность первого секретаря, непосредственного подчиненного Александра Сергеевича Грибоедова, сулившую прекрасную карьеру и блестящее будущее.

Но дипломатическая служба в Тегеране менее чем через год завершилась трагедией, и то, что Иван Мальцев ухитрился спастись от расправы разбушевавшихся подданных персидского султана, было просто фантастическим везением. Спрятался он, попросту говоря, пока остальныедипломаты отбивались до поледней капли крови. Ну, что взять с одаренного, но очень юного сотрудника, перепугавшегося до полусмерти!? Впрочем, карьера ему все-таки удалась: по возвращении в Петербург он получил орден Святого Владимира второй степени и назначение генеральным консулом в Тебриз, а год спустя – еще и Анну на шее за беспорочную службу. Для 23 лет от роду – более чем серьезно! Ну, и 420 рублей ежегодной пенсии, полагавшейся обладателю этих двух орденов, были не лишними. Рубль стоил дорого.

Еще годом позже, в 1831-м Мальцев выпросил себе отпуск для поправки здоровья и занялся обустройством полученного от отца наследства – стекольного завода на речке Гусь во Владимирском уезде Московской губернии. Завод, надо сказать, и так был предприятием выгодным, - зеркала, каретные и оконные стекла, разнообразная стеклянная посуда, как прозрачная, так и цветная, были товаром повышенного спроса. Но Иван Сергеевич принял решение завод реорганизовать, - пригласил специалистов химиков и запустил производство настоящего свинцового хрусталя, по качеству и уровню обработки превосходившего европейские образцы. Надо сказать, что о своих достижениях Мальцев рассказывать умел не хуже, чем сочинять фантастические рассказы, а образцы продукции были весьма впечатляющими, так что уже в 1832-м его предприятие получило заказ на изготовление большого хрустального сервиза «с мальцевской гранью» от Придворного ведомства императорского двора. И вот тут пошли настоящие деньги: посуду как у царя-батюшки хотели иметь все.

Тут, правда, пришлось покинуть завод на управляющего и вернуться в столицу: благосклонность Государя, которому прекрасный сервиз напомнил о перспективном дипломате, выразилась в том, что Ивану Сергеевичу сперва пожаловали звание камергера, чин действительного тайного советника, а потом так продвинули по службе, что самая малость отделяла его от кресла министра иностранных дел. Да что там, за последующие годы он трижды занимал его в качестве врио. Но деятельной натуре Мальцева все было мало. В недалеком столичном пригороде, - а в ту пору Выборгская сторона такой и была, - он приобрел кусок земли и выстроил на нем бумагопрядильную мануфактуру. В качестве делового партнера и совладельца нового бизнеса он привлек соратника по дипломатической службе Сергея Соболевского, а одним из акционеров этого предприятия стал поэт Василий Жуковский.

Дом, совмещавший в себе и контору мануфактуры, и жилье для обоих совладельцев, был выстроен рядом с производственными корпусами. И, как вспоминали современники, был необычайно уютным, оборудованным с максимальным комфортом. А поскольку оба сослуживца и совладельца были людьми молодыми и веселыми, приятными в общении и гораздыми на самые разные развлечения, гости в Батальонном переулке не переводились. Несмотря на то, что это все-таки был не ближний свет, там перебывала вся столичная богема той поры.

В последующие годы Иван Сергеевич сумел преумножить свое состояние, став обладателем какого-то невероятного количества земель и поместий, без малого десятка стекольных заводов, не считая доставшегося ему по наследству, домов в обеих столицах. При этом он не успокаивался, стремясь как только можно улучшить все, чем владел, - открывал при заводах школы и профессиональные училища, заботясь о будущих кадрах, старался улучшить условия жизни рабочих, обеспечивая их жильем, которое и по сегодняшним меркам считается более чем достойным. А, выезжая за рубеж по делам министерства, он старался знакомиться с европейскими стекольными производствами, узнавать их секреты и переманивать талантливых специалистов. Так что ему первому в России удалось наладить изготовление цветного стекла с добавлением солей металлов – рубинового, алого, желто-зеленого.

Умер Мальцев в Ницце в 1880-м, так же легко и быстро как жил – от внезапной остановки сердца. А созданные им предприятия пережили его, меняя хозяев и названия, более чем на век. Ну, а от мануфактуры на Выборгской стороне, превратившейся в конце концов в прядильно-ткацкую фабрику «Октябрьская» сохранилось до наших дней только конторское здание, построенное в 1914 году на месте веселого и гостеприимного мальцевского жилища. Памятник совсем другой эпохи. Но место – то же.



Квартира хозяина тараканов

В XIX веке владельцы заводов и фабрик за редким исключением предпочитали строить себе дома вплотную к территории принадлежащих им предприятий. Было это не слишком удобно и не так, чтобы полезно для здоровья, но зато позволяло руководить производством, как говорится, в режиме реального времени. Но даже на этом фоне чета прусских промышленников Теодора Людвига и Амалии Аух отличалась каким-то особым аскетизмом. Их жилище располагалось прямо на фабрике на набережной Екатерингофки, 19, прямо над одним из цехов.

(с)???

Сложно, должно быть вести дела, если твоя фамилия означает «тоже», «такой же». Вроде бы ты серьезный человек, но только представился потенциальному деловому партнеру, а уже вызвал сомнение: «купец» и «купец тоже» - это даже не синонимы. Теодору Людвигу и Амалии быть «тоже» совсем не хотелось, а мечталось быть самостоятельными и удачливыми, так что, едва обвенчавшись, они покинули родную Пруссию и отправились искать счастья в России. Денег у них с собой было совсем немного, но перспективы виделись интересные, благо парой Аухи были, так сказать, взаимодополняющей: Теодор, несмотря на юный возраст, был отличным химиком, специалистом в области создания стойких красителей, а Амалия – дочь торговца сукном – отлично знала делопроизводство, бухгалтерию и тонкости торговли тканями. План у молодых был прост и изящен: начать с того, чтобы закупать сукно, красить его и продавать по гораздо более высокой цене. А там – как дела пойдут!

Дела пошли на удивление хорошо. Маленькая мастерская, где Теодор Людвиг трудился, составляя новые краски, а два его помощника обрабатывали ими сукно, оказалась предприятием настолько прибыльным, что не прошло и десятка лет, как речь зашла о строительстве предприятия посерьезнее. Не в черте города, конечно, а на самой его окраине, - на Гутуевском острове, но тем и лучше, - больше простора для развития, а земля значительно дешевле. Собственно, на покупку земли все заработанное – без малого 6 000 рублей - по большей части и потратили: денег на то, чтобы нанять инженера и составить проект застройки просто не оказалось. По факту, архитектором при строительстве предприятия выступала Амалия, хорошо представлявшая себе, как должна выглядеть подобная фабрика. При этом она слегка не рассчитала размеры построек, так что пришлось еще кусок земли прихватить незаконно, да и того не хватило. Попытались было прикупить располагавшуюся рядом бумагопрядильную фабрику барона Раля, дав взятку оценщику, чтобы заплатить поменьше, но так занизили цену, что на это обратили внимание аж в министерстве финансов и заблокировали сделку. Пришлось обходиться тем, что есть.

Тем не менее, к 1845 году фабрика, а, точнее, мануфактура заработала: кирпичные цеха, бревенчатые бараки для рабочих, печное отопление и практически полное отсутствие механизации. Все, что только можно делалось вручную. Впрочем, так продолжалось недолго. Через несколько лет детище четы Аух превратилось в предприятие полного цикла, занимавшееся не только окраской, но и производством шерстяных тканей, и получило название «Гутуевской суконной мануфактуры Т.Л. Аух». Тут уж без станков – прядильных и ткацких – было не обойтись.

Квартира владельцев фабрики располагалась в самом тихом месте – на втором этаже над красильней. Здесь хотя бы шума машин не было слышно. Хотя пахло не всегда хорошо: красители позапрошлого века бывали разными. Но зато размер жилища – по площади в целый заводской цех! - был вполне подходящим для семьи, вскоре пополнившейся тремя детьми. Со временем Аухи по-настоящему разбогатели, Теодор Людвиг стал 1-й гильдии купцом и был вполне в состоянии построить себе дом где угодно, но семья, что называется, прикипела к месту: фабрика стала их родовым гнездом.

Ткани, производившиеся на Гутуевском острове, не отличались тонкостью выделки, зато были прочными и хорошо окрашенными, а главное – недорогими по тогдашним петербургским меркам. Одна проблема не давала владельцам покоя: в производственных помещениях, построенных по любительскому проекту, плохо вентилируемых, а потому насыщенных шерстяной пылью, вскоре расплодилась моль, причинявшая не беспокойство даже, а настоящий ущерб. Кто из Аухов додумался до решения этого вопроса при помощи биологического оружия, неизвестно, но факт остается фактом: на фабрике совершенно целенаправленно развели черных тараканов. Те начали поедать личинок моли и стали жизненно необходимым атрибутом производственного процесса. Даже после революции и вплоть до 1980-х этих насекомых никто не травил, понимая, что они полезны для дела.

После смерти родителей фабрикой управляли сперва старший сын Теодор Фердинанд, а потом – дочь, Августа Эмилия. К этому времени предприятие превратилось в акционерное общество: обновление оборудования и расширение производства требовало денег, а эмиссия 4 000 акций по 250 рублей каждая позволила реализовать самые смелые планы владельцев. Но Августа Эмилия в тонкости бизнеса вникать не хотела, а потому передоверила управление двум директорам – немцу Кеншу и голландцу Неандеру. Сговорившись между собой, в 1904 году они выкупили контрольный пакет акций и стали совладельцами мануфактуры, оставив наследницу клана Аухов за бортом. Правда, директорствовать им оставалось недолго: с началом Первой мировой пошли гонения на немцев, подорвавшие бизнес, а после революции 1917-го предприятие было национализировано.

Дом владельца ситцевой фабрики

Владелец и обитатель дома 19 по Стремянной улице – Карл Яковлевич Паль, купец 1-й гильдии, депутат Санкт-Петербургского Общества взаимного кредита и кавалер ордена Святого Владимира 3-й степени – был заводчиком, владельцем ситцепечатной фабрики. И представлял собою при этом едва ли не классическую иллюстрацию к любой марксистской листовке, полностью соответствуя пропагандистскому образу капиталиста-угнетателя.

(с)

На принадлежавшем ему предприятии творился, как сейчас сказали бы, полный беспредел: абсолютно нечеловеческие условия труда, 15-часовой рабочий день, зарплата, не превышавшая 12 рублей в месяц, и система штрафов продуманная таким образом, чтобы ни в коем случае не выплатить работнику его и без того невеликий заработок полностью. Известный революционер Виктор Ногин, имя которого предприятие носило после 1917 года, работал в последние годы XIX века подмастерьем на фабрике Паля и вспоминал о ней так: «Во всех этажах у окон без верхней одежды невозможно работать - страшно дует, рамы гнилые. В стригальной, в ворсовальной и в парильне, где масса пыли, - нет ни одного вентилятора. Духота и пыль невыносимы. В печатной днем с огнем работают, а в красильне, в спиртовой и в запарке страшные пары и жарища, так что в паре ничего не видно. Ватерклозеты содержатся скверно: нельзя взойти в них - сверху на голову через плохие полы льется жидкость». В таких условиях на производстве «Александро-Невской мануфактуре К.Я. Паль общества» трудилось более 2 000 человек.

Тут, конечно, можно, как говорится, сделать скидку на эпоху. В конце концов, в конце XIX века таково было большинство предприятий, и заводовладельцы, строившие для своих рабочих «образцовые поселки», театры и школы, воспринимались, скорее, как исключение. Но, с другой стороны, нельзя не отметить, что для создания революционной ситуации в столице Российской Империи Карл Яковлевич сделал больше, чем любой революционер: забастовки и бунты на его предприятии происходили с завидной регулярностью, а подавлялись жестоко.

И можно было бы, наверное, сослаться на то, что, был, де, заводчик немцем, а потому не понимал происходящего, но дело в том, что семья Палей жила в России уже более сотни лет. Другое дело, что отец Карла Яковлевича Якоб-Михаил Христианович – немецкий колонист из недальней Новосаратовки – был первым из семейства, кто решил стать купцом.

Дело свое он начал в 1831-м, когда ему едва стукнуло 23 года, имея за душой буквально пару сотен рублей. Первый его бизнес-проект был прост: он объезжал окрестные села, скупая у крестьян домотканое полотно, а потом перепродавал его владельцам столичных лавок. Спрос на некрашеную ткань был не слишком велик, а маржа – копеечная, так что до следующего этапа развития своего дела он дозрел только через шесть лет: в 1837-м построил в селе Смоленском на Шлиссельбургском тракте, ныне известном, как проспект Обуховской обороны, мастерскую, в которой на пару с женой стал красить крестьянский товар во все цвета радуги, да еще вручную набивать штампом на ткани узоры. Тут уже он с купцами решил не связываться, и продавал свою продукцию «вразвоз» - с телеги на рынках. Брали охотно.

Вырученные деньги вкладывались в производство, так что вскоре мастерская превратилась в фабрику, которую и унаследовал его сын Карл. Здесь производили смесовые ткани из натуральных и химических волокон, которые шли на пошив одежды, обивку мебели и так далее, а еще ленты, тесьму и тому подобное.

Собственно, первоначально семейство Палей жило прямо рядом с собственным производством, как это было принято у петербургских владельцев предприятий той поры. Но со временем Карл Яковлевич принял решение перебраться поближе к городскому центру и в 1898 году выстроил дом на Стремянной, 19. В квартире, занимавшей весь бельэтаж, поселился сам, а остальные три этажа стал сдавать внаем, компенсируя таким образом все затраты на содержание дома, да еще и оставаясь в прибытке.

Стремление поселиться подальше от «палевских мест», как в столице называли район, примыкавший к фабрике, было вполне естественным: ткачи и красильщики, работавшие там, жили в бараках неполалеку, и, случись чего, охотно высказали бы хозяину предприятия свое недовольство. К чести племянника Карла Яковлевича – Николауса Паля, унаследовавшего в 1910-м фабрику в виду того, что родные сыновья хозяина предприятия умерли молодыми, и других наследников не было, следует сказать, что он ситуацию постарался изо всех сил выправить. Вложился в ремонт, сократил рабочий день, выстроил производство в несколько смен, да и вообще поменял всю систему производственных отношений. И преуспел в этом настолько, что в 1918 году рабочие, национализировавшие предприятие, выбрали его «красным директором». Оказывается, можно было руководить фабрикой и так.

Дом «стеклянного человека»

Владелец дома 26 по Вознесенскому проспекту Иоганн Карл Риттинг, сын Иоакима Генриха Риттинга был мекленбуржцем по происхождению, лютеранином по вере и российским купцом по социальному статусу, - представителем третьего поколения этой старой немецкой семьи, еще в самом начале XIX века обосновавшейся в Петербурге. В историю он вошел под именем Иван Ефимович, и след в ней оставил немалый.



Дед Ивана Ефимовича – Иоганн Фридрих Риттинг - появился в Петербурге так же, как множество других молодых немцев, не нашедших счастья и перспектив у себя на родине, - приехал, сам не зная, куда едет, в странную и страшную заснеженную страну буквально на удачу. И удача ему улыбнулась: оказалось, что в столице Российской Империи – дефицит всякого рода стеклянной посуды – в первую очередь, аптекарской, - а уж оконное стекло – и вовсе редкость! Риттинг старший, неплохо разбираясь в ремесле стеклодува, взял в аренду небольшой кусочек земли под Гатчиной, на котором им был обнаружен подходящий песок, и основал там стекольный заводик. Ну, конечно, справедливее было бы назвать это предприятие мастерской, потому что трудился там сам молодой немец и буквально несколько помощников, но дело очень быстро пошло в гору, благо соответствующая ниша на рынке, и правда, была не заполнена. Своего стекла было мало, а импортного не напокупаешься! Вскоре Иоганн Фридрих выправил себе российское гражданство, женился, стал купцом 2-й гильдии и как-то очень быстро обрусел, начав разговаривать по-русски почти без акцента и называть себя Иваном.
Его старший сын Иоаким, также предпочитавший зваться на русский манер – Ефимом, отцовский бизнес развил и расширил: продукцией его стекольного завода пользовались все столичные фармацевты. Что там говорить, если даже придворная аптека и лаборатория при ней были укомплектованы колбами, пробирками и ретортами его производства! За свои труды на благо российской медицины Ефим Иванович был награжден орденом Святого Станислава и званием потомственного почетного гражданина. В это же примерно время возле завода выросло небольшое, но симпатичное поместье Дружная горка – двухэтажный особнячок с башенкой, оснащенный всем необходимым для безбедной загородной жизни. Старший сын Ефима – Иоганн Карл, - которого, разумеется, все звали Иваном Ефимовичем, до конца жизни считал это место своим родовым гнездом.
Собственно, он и стал следующим владельцем завода. И процветанием своим это предприятие обязано именно ему. За время его руководство объем торгового оборота вырос в пять раз, были открыты торфоразработки у деревни Чаща, чтобы обеспечить бесперебойную доставку топлива, и заложены новые песчаные карьеры, построена железная дорога, связывавшая все производство в единую транспортную систему, а для рабочих создан образцовый поселок с больницей, школой и даже театром. Вот чего в поселке не было, - так это кабаков: Риттинг младший пьянства не любил и не поощрял. Да и вообще вся торговля в этом населенном пункте была взята под контроль руководства завода, - существовала даже внутренняя валюта. Это здорово помогло в послереволюционные голодные времена: завод и поселок при нем оставались островком стабильности среди всеобщего хаоса – собственная полиция поддерживала порядок, в лавках были необходимые товары, работа не останавливалась и оплачивалась.
Дом на Вознесенском, 26 Иван Ефимович приобрел в 1878-м, поняв, что торговый оборот компании растет, и нужно обзавестись солидным офисом. На первом этаже располагался фирменный магазин лабораторной посуды и упаковочная, на втором – комнаты для переговоров и зал для заседаний, на третьем - хозяйская квартира, а на четвертом – контора компании «Риттинг и К», на рубеже веков превратившейся в «Акционерное общество стеклянного производства «И.Риттинг». Дом был для своего времени очень современный – с собственной котельной и паровым отоплением, электрическим освещением и так далее. Но Иван Ефимович его не любил, предпочитая, - если только дела не требовали его присутствия в столице, - жить в своем имении рядом с заводом.
Там он и встретил революционный 1917 год. Супруга его к тому времени умерла, дочери повыходили замуж, братья вскоре очень предусмотрительно покинули Россию. А Иван Ефимович свой завод бросить не мог. Примечательно, что и непосредственное отношение к руководству им он имел даже когда власть на предприятии перешла к Совету трудового коллектива, и поместье осталось за ним, и образ жизни он сохранил вполне дореволюционный. Мало того, рабочие завода вставали на защиту бывшего работодателя всякий раз, когда новая власть пыталась его, как говорилось в те времена, «пустить в расход». Благодарность за тот своеобразный «коммунистический рай», что он построил в отдельно взятом поселке задолго до всех революций, была искренней.
Когда в 1924 году Иван Ефимович Риттинг скончался, рабочие завода отвезли его тело в Петербург, похоронив на лютеранском кладбище в фамильном склепе. Для той эпохи это было поступком экстраординарным.

Владельцы самой ароматной фабрики

Сегодня, глядя на дряхлый деревянный домишко на 12 линии Васильевского острова, 41, и не представишь себе, что это – обломки былой роскоши, все, что осталось от фамильного особняка братьев Бремме и их фабрики – самого ароматного предприятия северной столицы. А, между тем, были времена, когда фасад этого здания украшали пышные керамические панно, за ним шумел фруктовый сад, а на расположенном буквально впритык производстве выпускали душистые масла и ароматические эссенции.



Вся эта история началась в 20-х годах XIX века, когда уроженец Германии и гражданин Швейцарии Эдурад Георг Христиан Бремме, закончив университет в Дерпте, приехал, гордясь своим новеньким дипломом архитектора, в северную столицу России. Почему именно сюда? Потому что на родине молодой архитектор без опыта никому особенно нужен не был, а столица Российской империи росла и расширялась так быстро, что здесь были рады любому специалисту. К тому же в Санкт-Петербурге уже доброе десятилетие жил и работал старший брат Эдуарда – Фридрих, в чьем доме он и поселился. И, похоже, дела у братьев шли неплохо: за несколько лет они настроили в городе добрый десяток особняков. Правда, в основном - деревянных, так что до наших дней ни один из них не дожил. Бремме младший, которого в России стали именовать Эдуардом Христиановичем, обжился в городе на Неве, начал свободно говорить по-русски, приобрел небольшой капиталец и даже женился. Причем не на ком-нибудь, а на дочке знаменитого аптекаря Пеля – Вильгельмине Марии.

А потом архитектор превратился в инженера. Вовремя уловил веяния эпохи и открыл компанию по производству железнодорожных вагонов. Причем мудро сделал это не в столице, а в Москве: там и земля была дешевле, и рабочая сила. Правда, супругам Бремме пришлось надолго покинуть Петербург, чтобы Эдуард Христианович мог лично контролировать производственные процессы. Там, в Москве и родились у них сыновья – Эдуард, Роберт и Вильгельм. Но вот сделать вагоностроительный завод семейным предприятием у Бремме не получилось: большой государственный контракт, под который как раз и создавали фирму, закончился, а мелкие не спасали ситуацию. Пришлось этот бизнес свернуть. Чета Бремме осмотрелась, отметила, что у тестя – Василия Пеля – дела идут куда как стабильно, и отправила всех троих наследников учиться химии. В Германию, в Геттингенский университет. Старший и младший братья окончили обучение, защитив диссертации, средний же решил, что будет более успешен, занявшись торговлей. А потом все трое вернулись в Россию, в Петербург.

Вот тут и началась история самого ароматного петербургского предприятия. На далеко не полностью застроенном в ту пору Васильевском острове, бывшем, по сути, респектабельной, но все же окраиной, братья приобрели дом с мезонином, наняли модного архитектора Николая Гребенку, чтобы перестроить и обновить его, а на прилегающем участке земли, доставшемся им вместе с домом, возвели корпуса небывалого для Петербурга производства – фабрики эфирных масел, эссенций и красок «Братья Бремме».

Дом получился невероятно уютным: прочный сруб из лиственничных бревен, обшитый тесаной еловой доской, печное отопление на голландский манер, большие окна, а внутри – типичное бюргерское жилище, как в Любеке, или Гамбурге. На фасаде между окнами красовались керамические панно с растительным орнаментом, защищавшие доски обшивки от непогоды, а над окнами мезонина топорщили крылья резные деревянные грифоны, держащие в лапах овальный медальон с изображением целого гербария ароматных трав. Три брата довольно долго жили там вместе, пока средний и младший не подыскали себе отдельные квартиры поблизости. Но и после этого они часто собирались под этой крышей, обсуждая деловые вопросы: директором фабрики был, конечно, Эдуард, но производственными вопросами занимался Вильгельм, а закупками сырья и сбытом продукции – Роберт.



Фабрика оказалась предприятием очень успешным, не говоря уже о том, что подобной ей в России не было. Среди ее продукции были эфирные масла, охотно закупавшиеся российскими парфюмерами и аптекарями, фруктовые эссенции для изготовления лимонадов, для выпечки, для кондитерских изделий, а также растительные пигменты и краски. Причем на всю свою продукцию братья давали стопроцентную гарантию. А вот за качество товара, который закупали за рубежом и лишь расфасовывали на фабрике, - не ручались, во всеуслышание заявляя, что российская продукция значительно лучше и надежней.

Благополучное развитие бизнеса Бремме подорвала революция 1917 года: предприятие и особняк были национализированы, старший брат покинул страну, уехав в Висбаден, а средний и младший как-то очень быстро умерли, не пережив утрату дела всей своей жизни. Один – от сердечного приступа, а другой – от банальной простуды.

Доходный дом табачного фабриканта

Фраза «дело – табак» традиционно используется для описания бедственной, безнадежной ситуации. Но бывают и исключения. Вот, к примеру, у надворного советника, 1-й гильдии купца Василия Григорьевич Жукова, владельца четырехэтажного доходного дома на Садовой, 31, дело было, и правда, табак. И было оно ой, каким прибыльным!

(с)???

Собственно, с табака как раз и началось все хорошее в его судьбе. До того жизнь будущего миллионера и вельможи была, мягко говоря, не очень. Родившийся в городке Порхов Псковской губернии в не то, что бедной, а практически нищей мещанской семье, Василий Жуков летом пас скот, а зимой – побирался на паперти, причем это было серьезной статьей в семейном бюджете. Став чуть постарше, он пристроился мальчиком на посылках в местный магистрат, а заодно – постоянно подряжался выполнять всякую черную работу по хозяйству для магистратских служащих. В общем, жизнь у парня была не веселой, почти как у его хрестоматийного однофамильца Ваньки Жукова. Не удивительно, что, став постарше, он из родного города сбежал. Куда? Разумеется, в столицу!

Здесь, на берегах Невы, Василий сперва пристроился в ученики к столяру, но долго там не продержался. Потом – к маляру, но и там что-то не срослось. Наконец, удалось найти место резчика табака при небольшой табачной лавке, так и тут неладно вышло! Парнем юный порховский выходец был красивым, так что в него без памяти влюбилась невеста лавочника. В итоге Василий Жуков поступил на работу в Большой театр - рабочим сцены, а, по факту, столяром, плотником, грузчиком и что там доведется делать еще. Тут он проработал целых три года. И, если верить легенде, на протяжении всех этих лет ухитрялся параллельно с основной своей деятельностью приторговывать табачком среди посещавших театр господ офицеров. Прибыль с этого выходила больше, чем основная зарплата: табак он покупал на рынке у крестьян листовой за копейки, а продавал его уже в правильно нарезанном виде - в разы дороже. То ли в результате все равно получалось дешевле, чем в лавке, то ли Василий ухитрялся что-то этакое в табак добавлять, но клиентура у него сложилась весьма устойчивая. И когда в один прекрасный день Жуков заявил, что покидает театр и его супер-табака больше купить будет негде, любители его продукции скинулись по сотне рублей, чтобы тот мог открыть свою лавку. Набралось больше двух тысяч, - сумма по той поре очень солидная.

Так оно было на самом деле, или не так, - за давностью лет не выяснишь. Но в возрасте лет двадцати пяти, оставив работу в театре, Жуков, и правда, занялся торговлей табаком. А там – и фабрику построил. Сперва небольшую, а потом – целый завод на левом берегу Фонтанки между Чернышевым и Семеновским мостами. К заводу, разумеется, прилагались несколько кварталов жилья для рабочих, больница, несколько лавок – продуктовых и мелочных – и даже собственный банк. В общем, город в городе, говорят, - даже полиция своя была. Оборудование для фабрики было закуплено самое современное, не экономили и на сырье, завозя его из Турции, Персии, Америки. А объем производства был таким, что жуковской продукции хватало на всю Россию – от Варшавы до Порт-Артура, и сама фамилия «Жуков» стала синонимом табака. Так и говорили: «А не закурить ли Жукова?»

Помимо табачной фабрики у Василия Григорьевича были еще писчебумажная и бумагопрядильная в Стрельне, масляная, полотняная и бумажная в его родном Порхове. А еще - полтора десятка доходных домов и две общественных бани. Вот, на Садовой, 31, поблизости от головного предприятия этого разностороннего холдинга, как раз и есть один из домов табачного фабриканта. Строительство его обернулось своеобразным рекордом для своего времени: четырехэтажное здание немалых размеров возвели всего за 50 дней. На протяжение всего этого срока Василий Жуков каждый день бывал на стройке, подчас лично укладывал камень-другой и активно, как сейчас сказали бы, мотивировал рабочих, обещая щедрую оплату труда и премиальные. И, как вспоминали, современники, - не обманул. Всем 800 строителям помимо честного расчета за выполненную работу, были вручены подарки: каждому по красной рубахе и синим штанам.

В середине 1870-х табачный бизнес Жукова вылетел в трубу: рассыпной табак не выдержал конкуренции с новомодными папиросами. Вот тут-то и стала видна мудрость Василия Григорьевича, заранее диверсифицировавшего свой бизнес: остальные его предприятия и недвижимость продолжали приносить доход, и миллионер остался миллионером, разве что немного подосадовав на изменчивость судьбы. Хотя кому-кому, а уж ему-то на эту изменчивость пенять было грех.

Тверское сходство ))

Тут мне добрые люди картинку прислали. :-))
Оказывается, в 2012-м тверской пивоваренный завод "Афанасий" рекламировал себя вот такой вот "наружкой". На ЭТОМ ВОТ сайте нашли. Пишут, что, де, рекламу делало московское рекламное агентство Terralife, а фотографировал некто Владимир Морозов. :-)



Ну... Что я могу сказать... :-))
Думай теперь, кто это из нас двоих в кадре! :-))))

(с)

День фарфоровой славы

В самом начале XVIII века такой обыденный для нас сегодня фарфор был ценностью паче самоцветов и драгоценных металлов. Рецепт его изготовления, разработанный еще в пору правления китайской династии Хань, тщательно скрывался от европейских «длинноносых варваров», и лучшие умы Европы бились над тем, чтобы его разгадать. 5 июня 1744 года в «фарфоровую гонку» включилась Россия: в столичном Санкт-Петербурге была основана Порцелиновая мануфактура – будущий Императорский фарфоровый завод.

Императрица Елизавета, следуя примеру ее ориентированного на Европу родителя, сделала при этом ставку на иностранных мастеров. Решила доверить дело разработки драгоценного материала выходцу из Тюрингии – Христофору Конраду Гунгеру. В общем-то, определенная логика в этом была, потому что именно немцы первыми разгадали главный секрет Поднебесной и с 1709 года производили элитную посуду на фабрике в Мейсене, тщательно, не хуже китайцев, скрывая свои ноу-хау. А Гунгер с разработчиком технологии изготовления фарфора Иоганном Беттером был знаком лично, и постоянно намекал на то, что силою своего ума проник в его секреты. Поэтому и поручила ему государыня всея Руси основать Порцелиновую мануфактуру.

Далеко не сразу выяснилось, что о фарфоре герр Гунгер не знал решительно ничего. Запала тюрингскому авантюристу хватило на без малого четыре года, в течение которых он занимался, как сейчас сказали бы, имитацией бурной деятельности. То есть проводил некие бессистемные опыты, получая совершенно неудовлетворительные результаты. Чашки гунгеровской работы были темны, кривобоки и мало походили на волшебный материал, который он обещал научить делать русских. Зато у тюрингца отлично получалось, что называется, осваивать фонды, запрашивая все новые и новые ассигнования. Свои неудачи он списывал на множество внешних факторов – неудачное расположение завода, низкое качество дров, неправильную конструкцию печи для обжига.

Под конец, когда «отмазки» закончились, авантюристу пришлось ссылаться на обстоятельства непреодолимой силы, так что в итоге он докатился до заявлений, что печь заколдована злыми силами. В просвещенной Европе такое объяснение, наверное, прокатило бы, но в варварской России его хватило не надолго. Со злыми силами такого рода у нас бороться умели: пришел батюшка, окропил печь святой водой, прочел соответствующую случаю молитву, и на колдовство ссылаться стало невозможно. Результаты работы, между тем, лучше не стали. Ассигнования становились все меньше, и настроение у немца портилось с каждым днем.

По счастью, к иностранному специалисту был приставлен в качестве ученика русский бергмастер, или, говоря современным языком, горный инженер Дмитрий Виноградов. Довольно скоро он выяснил, что Христофор Гунгер делиться с ним секретами не собирается, да, похоже ими и не обладает вовсе. Так что пришлось ему, оставаясь в статусе ученика, приступить к самостоятельным изысканиям, методом проб и ошибок нащупывая верную дорогу. И за без малого три года ему это удалось. В 1747 году на Порцелиновой мануфактуре была сделана первая российская фарфоровая чашка.



Смех смехом, а это был момент для державы не менее значимый, чем, к примеру, изобретение нового вида вооружений. Обладание собственной технологией изготовления фарфора не только усиливало престиж России, как государства продвинутого и просвещенного, способного на научные разработки, недоступные большинству соседей, кичащихся своей высокой культурой, но и с финансовой точки зрения означало не меньше, чем открытие десятка богатых золотых приисков. Рыночная стоимость хрупкого белоснежного материала была на ту пору выше, чем у золота.

Как ни странно, при всей суровости нравов того времени, Христофора Конрада Гунгера из России отпустили с миром, не только не наказав за обман, но даже не ославив его на весь белый свет, как мошенника, и в ноябре 1848 года он покинул Санкт-Петербург, чтобы никогда сюда не возвращаться. А Порцелиновая мануфактура продолжила свою работу к вящей славе державы.