?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: производство

Рад приветствовать вас на этой страничке.

Что она собой представляет? Просто блог и ничего иного. С разговорами о кулинарии и гурманистических радостях, о пиве и самогоне, о путешествиях по России и за ее пределами, о лесных и водных походах, об истории и краеведении, о журналистике и, временами, о моих книжках. Всего по чуть-чуть, зато без занудства и с картинками. :-) Главное, тут не встретится ни пол-грана лжи. Разве что сказки иногда попадаются. :-)
Так что закуривайте трубку, придвигайте поближе стакан с глинтвейном, и вперед!

Если возникнут предложения о сотрудничестве, - буду рад прочесть ваше письмо по адресу ammes@ammes.ru, или в личных сообщениях. Ну, а о том, чем хорош этот блог в плане информационного партнерства, написано ТУТ

Искренне ваш,
Сергей Кормилицын
Чуть не забыл!Collapse )
С улицы особнячок на Рижском проспекте, 27 выглядит очень скромно. Чуть попретенциознее – если смотреть из примыкающего сада, куда выходит парадный фасад с крыльцом и украшенным лепниной эркером. А вот владельцы его были люди непростые – семейство Кирштенов, разбогатевшее на производстве обуви. Торговую марку, доставшуюся нам от них в наследство, знает, наверное, каждый, родившийся в СССР – «Скороход».



Началась история петербургской ветки этой семьи в 1829 году, когда ее основатель – немецкий обувщик Генрих Кирштен – приехал в столицу Российской Империи, чтобы предложить ее жителям необыкновенно актуальный для нашего климата товар – непромокаемую обувь. Свою небольшую фабрику и магазин при ней он расположил в самом центре города, в двух шагах от Дворцовой. И бизнес пошел, да еще как успешно! Впрочем, это и не удивительно.

Сын Кирштена старшего – тоже Генрих – отцовское дело расширил, открыв второе производство и начав выпускать супер-модный товар – ботильоны и туфельки из прюнели - прочной, плотной, эластичной ткани, в состав которой входило шелковое волокно. Сперва – черные, потому что другого цвета у этого материала просто не существовало, а потом, когда прюнель научились окрашивать в разные цвета, - разноцветные. При этом модно было, чтобы обувь была в тон с подкладкой платья. Обе мастерские к тому времени располагались на Петроградской стороне, зато лавок, торговавших их продукцией, было шесть – от Невского проспекта до Московской заставы.

Дело развивалось, прибыль росла и Генрих Кирштен младший решил жениться, взяв в жены барышню из немецкой диаспоры – Эмилию Генриэтту Хильбиг. Брак оказался удачным, и в скором времени семья пополнилась четырьмя сыновьями – Артуром, Эдуардом, Персивалем и Бруно. Судя по именам потомков, Генрих был человеком весьма романтичным.

Большое семейство требовало соответствующих жилищных условий, и в 1879 году на Рижском проспекте, 27 появился двухэтажный особняк с эркером и крыльцом-верандой выходящим в ухоженный сад с извилистыми дорожками. В глубине участка, за домом, располагались «службы» - конюшня, каретный сарай, ледник и так далее. Ну, а сам дом внешне был по столичным меркам довольно скромным, зато уютным внутри – с просторной столовой, гостиной, небольшим бальным залом и почти не уступающим ему по размеру хозяйским кабинетом и даже учебным классом для детей. Настоящий бюргерский особняк, который дети, подрастая, покидали очень неохотно, рассматривая его как родовое гнездо.

Между тем, бизнес Кирштенов продолжал развиваться. Производство непромокаемой обуви постепенно слилось с «Товариществом российско-американской мануфактуры «Треугольник», - тем самым «Треугольником», который на ту пору еще не был «Красным». А Генрих вместе со старшим сыном Артуром открыл новую фабрику на Заставской, 15 и начал выпускать кожаную обувь премиум-класса. Все для нее, от колодок и кожи до фурнитуры, завозилось из Германии, мастера были исключительно немцами и даже рабочая документация велась на немецком языке, а секреты производства охранялись почище государственной тайны. Будучи, как уже говорилось, человеком романтичным, Генрих Кирштен, выросший на сказках Гауфа, назвал свою фирму в честь Маленького Мука – «Скороход». А, поскольку он был все-таки немцем, то конкретизировал название: «Товарищество Санкт-Петербургского механического производства обуви».

«Скороход» оказался, наверное, самым успешным его начинанием. 2 700 000 пар обуви в год – это и по нынешним меркам немало, а уж на 1915 год – и вовсе солидный объем. Это уже было серьезное конвейерное производство, а не кустарная мастерская. Фирма за считанные годы разрослась на всю Россию: ее торговые представительства работали во всех крупных городах страны от Варшавы до Владивостока, продукция демонстрировалась на Парижской выставке, а вывеску украшал государственный герб – знак поставщика Императорского двора. Чтобы управлять этим обувным гигантом, выпускавшим пятую часть всей изготовленной промышленным образом обуви в России, нужно было участие всей семьи, так что Кирштены руководили предприятием впятером – отец и сыновья, а после того, как в 1912-м Генрих Генрихович покинул этот мир, - вчетвером.

После революции 1917-го следы братьев Кирштен теряются. Хотелось бы думать, что они вовремя покинули Россию. Но тут есть некоторые сомнения: несмотря на романтичные европейские имена все четверо считали себя русскими настолько, что не уехали из страны даже в 1914-м, когда здесь начались гонения на немцев. Патриотами оказались, в большей степени, чем многие русские. Так что могли и остаться.

Сегодня, глядя на дряхлый деревянный домишко на 12 линии Васильевского острова, 41, и не представишь себе, что это – обломки былой роскоши, все, что осталось от фамильного особняка братьев Бремме и их фабрики – самого ароматного предприятия северной столицы. А, между тем, были времена, когда фасад этого здания украшали пышные керамические панно, за ним шумел фруктовый сад, а на расположенном буквально впритык производстве выпускали душистые масла и ароматические эссенции.



Вся эта история началась в 20-х годах XIX века, когда уроженец Германии и гражданин Швейцарии Эдурад Георг Христиан Бремме, закончив университет в Дерпте, приехал, гордясь своим новеньким дипломом архитектора, в северную столицу России. Почему именно сюда? Потому что на родине молодой архитектор без опыта никому особенно нужен не был, а столица Российской империи росла и расширялась так быстро, что здесь были рады любому специалисту. К тому же в Санкт-Петербурге уже доброе десятилетие жил и работал старший брат Эдуарда – Фридрих, в чьем доме он и поселился. И, похоже, дела у братьев шли неплохо: за несколько лет они настроили в городе добрый десяток особняков. Правда, в основном - деревянных, так что до наших дней ни один из них не дожил. Бремме младший, которого в России стали именовать Эдуардом Христиановичем, обжился в городе на Неве, начал свободно говорить по-русски, приобрел небольшой капиталец и даже женился. Причем не на ком-нибудь, а на дочке знаменитого аптекаря Пеля – Вильгельмине Марии.

А потом архитектор превратился в инженера. Вовремя уловил веяния эпохи и открыл компанию по производству железнодорожных вагонов. Причем мудро сделал это не в столице, а в Москве: там и земля была дешевле, и рабочая сила. Правда, супругам Бремме пришлось надолго покинуть Петербург, чтобы Эдуард Христианович мог лично контролировать производственные процессы. Там, в Москве и родились у них сыновья – Эдуард, Роберт и Вильгельм. Но вот сделать вагоностроительный завод семейным предприятием у Бремме не получилось: большой государственный контракт, под который как раз и создавали фирму, закончился, а мелкие не спасали ситуацию. Пришлось этот бизнес свернуть. Чета Бремме осмотрелась, отметила, что у тестя – Василия Пеля – дела идут куда как стабильно, и отправила всех троих наследников учиться химии. В Германию, в Геттингенский университет. Старший и младший братья окончили обучение, защитив диссертации, средний же решил, что будет более успешен, занявшись торговлей. А потом все трое вернулись в Россию, в Петербург.

Вот тут и началась история самого ароматного петербургского предприятия. На далеко не полностью застроенном в ту пору Васильевском острове, бывшем, по сути, респектабельной, но все же окраиной, братья приобрели дом с мезонином, наняли модного архитектора Николая Гребенку, чтобы перестроить и обновить его, а на прилегающем участке земли, доставшемся им вместе с домом, возвели корпуса небывалого для Петербурга производства – фабрики эфирных масел, эссенций и красок «Братья Бремме».

Дом получился невероятно уютным: прочный сруб из лиственничных бревен, обшитый тесаной еловой доской, печное отопление на голландский манер, большие окна, а внутри – типичное бюргерское жилище, как в Любеке, или Гамбурге. На фасаде между окнами красовались керамические панно с растительным орнаментом, защищавшие доски обшивки от непогоды, а над окнами мезонина топорщили крылья резные деревянные грифоны, держащие в лапах овальный медальон с изображением целого гербария ароматных трав. Три брата довольно долго жили там вместе, пока средний и младший не подыскали себе отдельные квартиры поблизости. Но и после этого они часто собирались под этой крышей, обсуждая деловые вопросы: директором фабрики был, конечно, Эдуард, но производственными вопросами занимался Вильгельм, а закупками сырья и сбытом продукции – Роберт.



Фабрика оказалась предприятием очень успешным, не говоря уже о том, что подобной ей в России не было. Среди ее продукции были эфирные масла, охотно закупавшиеся российскими парфюмерами и аптекарями, фруктовые эссенции для изготовления лимонадов, для выпечки, для кондитерских изделий, а также растительные пигменты и краски. Причем на всю свою продукцию братья давали стопроцентную гарантию. А вот за качество товара, который закупали за рубежом и лишь расфасовывали на фабрике, - не ручались, во всеуслышание заявляя, что российская продукция значительно лучше и надежней.

Благополучное развитие бизнеса Бремме подорвала революция 1917 года: предприятие и особняк были национализированы, старший брат покинул страну, уехав в Висбаден, а средний и младший как-то очень быстро умерли, не пережив утрату дела всей своей жизни. Один – от сердечного приступа, а другой – от банальной простуды.

Фраза «дело – табак» традиционно используется для описания бедственной, безнадежной ситуации. Но бывают и исключения. Вот, к примеру, у надворного советника, 1-й гильдии купца Василия Григорьевич Жукова, владельца четырехэтажного доходного дома на Садовой, 31, дело было, и правда, табак. И было оно ой, каким прибыльным!

(с)???

Собственно, с табака как раз и началось все хорошее в его судьбе. До того жизнь будущего миллионера и вельможи была, мягко говоря, не очень. Родившийся в городке Порхов Псковской губернии в не то, что бедной, а практически нищей мещанской семье, Василий Жуков летом пас скот, а зимой – побирался на паперти, причем это было серьезной статьей в семейном бюджете. Став чуть постарше, он пристроился мальчиком на посылках в местный магистрат, а заодно – постоянно подряжался выполнять всякую черную работу по хозяйству для магистратских служащих. В общем, жизнь у парня была не веселой, почти как у его хрестоматийного однофамильца Ваньки Жукова. Не удивительно, что, став постарше, он из родного города сбежал. Куда? Разумеется, в столицу!

Здесь, на берегах Невы, Василий сперва пристроился в ученики к столяру, но долго там не продержался. Потом – к маляру, но и там что-то не срослось. Наконец, удалось найти место резчика табака при небольшой табачной лавке, так и тут неладно вышло! Парнем юный порховский выходец был красивым, так что в него без памяти влюбилась невеста лавочника. В итоге Василий Жуков поступил на работу в Большой театр - рабочим сцены, а, по факту, столяром, плотником, грузчиком и что там доведется делать еще. Тут он проработал целых три года. И, если верить легенде, на протяжении всех этих лет ухитрялся параллельно с основной своей деятельностью приторговывать табачком среди посещавших театр господ офицеров. Прибыль с этого выходила больше, чем основная зарплата: табак он покупал на рынке у крестьян листовой за копейки, а продавал его уже в правильно нарезанном виде - в разы дороже. То ли в результате все равно получалось дешевле, чем в лавке, то ли Василий ухитрялся что-то этакое в табак добавлять, но клиентура у него сложилась весьма устойчивая. И когда в один прекрасный день Жуков заявил, что покидает театр и его супер-табака больше купить будет негде, любители его продукции скинулись по сотне рублей, чтобы тот мог открыть свою лавку. Набралось больше двух тысяч, - сумма по той поре очень солидная.

Так оно было на самом деле, или не так, - за давностью лет не выяснишь. Но в возрасте лет двадцати пяти, оставив работу в театре, Жуков, и правда, занялся торговлей табаком. А там – и фабрику построил. Сперва небольшую, а потом – целый завод на левом берегу Фонтанки между Чернышевым и Семеновским мостами. К заводу, разумеется, прилагались несколько кварталов жилья для рабочих, больница, несколько лавок – продуктовых и мелочных – и даже собственный банк. В общем, город в городе, говорят, - даже полиция своя была. Оборудование для фабрики было закуплено самое современное, не экономили и на сырье, завозя его из Турции, Персии, Америки. А объем производства был таким, что жуковской продукции хватало на всю Россию – от Варшавы до Порт-Артура, и сама фамилия «Жуков» стала синонимом табака. Так и говорили: «А не закурить ли Жукова?»

Помимо табачной фабрики у Василия Григорьевича были еще писчебумажная и бумагопрядильная в Стрельне, масляная, полотняная и бумажная в его родном Порхове. А еще - полтора десятка доходных домов и две общественных бани. Вот, на Садовой, 31, поблизости от головного предприятия этого разностороннего холдинга, как раз и есть один из домов табачного фабриканта. Строительство его обернулось своеобразным рекордом для своего времени: четырехэтажное здание немалых размеров возвели всего за 50 дней. На протяжение всего этого срока Василий Жуков каждый день бывал на стройке, подчас лично укладывал камень-другой и активно, как сейчас сказали бы, мотивировал рабочих, обещая щедрую оплату труда и премиальные. И, как вспоминали, современники, - не обманул. Всем 800 строителям помимо честного расчета за выполненную работу, были вручены подарки: каждому по красной рубахе и синим штанам.

В середине 1870-х табачный бизнес Жукова вылетел в трубу: рассыпной табак не выдержал конкуренции с новомодными папиросами. Вот тут-то и стала видна мудрость Василия Григорьевича, заранее диверсифицировавшего свой бизнес: остальные его предприятия и недвижимость продолжали приносить доход, и миллионер остался миллионером, разве что немного подосадовав на изменчивость судьбы. Хотя кому-кому, а уж ему-то на эту изменчивость пенять было грех.

Тверское сходство ))

Тут мне добрые люди картинку прислали. :-))
Оказывается, в 2012-м тверской пивоваренный завод "Афанасий" рекламировал себя вот такой вот "наружкой". На ЭТОМ ВОТ сайте нашли. Пишут, что, де, рекламу делало московское рекламное агентство Terralife, а фотографировал некто Владимир Морозов. :-)



Ну... Что я могу сказать... :-))
Думай теперь, кто это из нас двоих в кадре! :-))))

(с)

День фарфоровой славы

В самом начале XVIII века такой обыденный для нас сегодня фарфор был ценностью паче самоцветов и драгоценных металлов. Рецепт его изготовления, разработанный еще в пору правления китайской династии Хань, тщательно скрывался от европейских «длинноносых варваров», и лучшие умы Европы бились над тем, чтобы его разгадать. 5 июня 1744 года в «фарфоровую гонку» включилась Россия: в столичном Санкт-Петербурге была основана Порцелиновая мануфактура – будущий Императорский фарфоровый завод.

Императрица Елизавета, следуя примеру ее ориентированного на Европу родителя, сделала при этом ставку на иностранных мастеров. Решила доверить дело разработки драгоценного материала выходцу из Тюрингии – Христофору Конраду Гунгеру. В общем-то, определенная логика в этом была, потому что именно немцы первыми разгадали главный секрет Поднебесной и с 1709 года производили элитную посуду на фабрике в Мейсене, тщательно, не хуже китайцев, скрывая свои ноу-хау. А Гунгер с разработчиком технологии изготовления фарфора Иоганном Беттером был знаком лично, и постоянно намекал на то, что силою своего ума проник в его секреты. Поэтому и поручила ему государыня всея Руси основать Порцелиновую мануфактуру.

Далеко не сразу выяснилось, что о фарфоре герр Гунгер не знал решительно ничего. Запала тюрингскому авантюристу хватило на без малого четыре года, в течение которых он занимался, как сейчас сказали бы, имитацией бурной деятельности. То есть проводил некие бессистемные опыты, получая совершенно неудовлетворительные результаты. Чашки гунгеровской работы были темны, кривобоки и мало походили на волшебный материал, который он обещал научить делать русских. Зато у тюрингца отлично получалось, что называется, осваивать фонды, запрашивая все новые и новые ассигнования. Свои неудачи он списывал на множество внешних факторов – неудачное расположение завода, низкое качество дров, неправильную конструкцию печи для обжига.

Под конец, когда «отмазки» закончились, авантюристу пришлось ссылаться на обстоятельства непреодолимой силы, так что в итоге он докатился до заявлений, что печь заколдована злыми силами. В просвещенной Европе такое объяснение, наверное, прокатило бы, но в варварской России его хватило не надолго. Со злыми силами такого рода у нас бороться умели: пришел батюшка, окропил печь святой водой, прочел соответствующую случаю молитву, и на колдовство ссылаться стало невозможно. Результаты работы, между тем, лучше не стали. Ассигнования становились все меньше, и настроение у немца портилось с каждым днем.

По счастью, к иностранному специалисту был приставлен в качестве ученика русский бергмастер, или, говоря современным языком, горный инженер Дмитрий Виноградов. Довольно скоро он выяснил, что Христофор Гунгер делиться с ним секретами не собирается, да, похоже ими и не обладает вовсе. Так что пришлось ему, оставаясь в статусе ученика, приступить к самостоятельным изысканиям, методом проб и ошибок нащупывая верную дорогу. И за без малого три года ему это удалось. В 1747 году на Порцелиновой мануфактуре была сделана первая российская фарфоровая чашка.



Смех смехом, а это был момент для державы не менее значимый, чем, к примеру, изобретение нового вида вооружений. Обладание собственной технологией изготовления фарфора не только усиливало престиж России, как государства продвинутого и просвещенного, способного на научные разработки, недоступные большинству соседей, кичащихся своей высокой культурой, но и с финансовой точки зрения означало не меньше, чем открытие десятка богатых золотых приисков. Рыночная стоимость хрупкого белоснежного материала была на ту пору выше, чем у золота.

Как ни странно, при всей суровости нравов того времени, Христофора Конрада Гунгера из России отпустили с миром, не только не наказав за обман, но даже не ославив его на весь белый свет, как мошенника, и в ноябре 1848 года он покинул Санкт-Петербург, чтобы никогда сюда не возвращаться. А Порцелиновая мануфактура продолжила свою работу к вящей славе державы.

Новые технологии – это всегда большие деньги. А новые технологии на новом рынке – это деньги многократно большие. Примерно так, судя по всему, рассуждали братья Карл и Вильгельм Тис, отправляясь в Россию, в Санкт-Петербург, в поисках новых возможностей. Откуда они были родом, и какова их история до прибытия в северную столицу, теперь уже и не выяснишь. Достоверно известно только то, что они привезли в Петербург новую технологию изготовления искусственной ткани, разработанную в Англии.

(с)???

Что ни говори, а добротная шерстяная материя всегда стоила дорого. Достаточно вспомнить, с каким трудом хрестоматийный Акакий Акакиевич собрал деньги на новую шинель. Не шубу соболью, заметьте, а шинель из не самого дорогого сукна. В общем-то, это объясняет и то, почему Русь называли посконной, - одежда из конопли была на порядок дешевле. Между тем, чисто пользовательское различие между льном с посконью и шерстью понятно решительно всем. И тут появляются два предприимчивых немца, которые предлагают рынку ткань немногим хуже шерстяной, но по цене ниже конопляной. Это же просто революция!

Братья Тисы прибыли в Санкт-Петербург где-то в начале 1890-х, приобрели ткацкую фабрику за Обводным каналом, на нынешней улице Розенштейна, тогда называвшейся Лейхтенбергской, потратили какое-то время на ее переоборудование для новых целей и налаживание деловых контактов, а потом начали стричь купоны.

Технология изготовления искусственной шерсти и пряжи была разработана в Англии в 1854-м и отличалась невероятной простотой. Главным поставщиком сырья для фабрики Тисов и их компаньона Людвига Буща был петербургский «король старьевщиков» - купец 1-й гильдии Маркус Вульфович Зив. Дело в том, что искусственная пряжа изготавливалась из старых шерстяных и полушерстяных тряпок. Энциклопедия Брокгауза и Эфрона описывает это процесс так: «По поступлении на фабрику тряпки прежде всего самым тщательным образом рассортировываются по роду тканей, цвету, добротности и пр., причем попутно отделяют от них пуговицы, крючки, шнурки и другие посторонние предметы и распарывают швы и кромки. Рассортированные тряпки пропускаются для удаления пыли и грязи через волчок, промываются в горячей воде и высушиваются на сетчатых рамах или посредством сушильных аппаратов, и затем расщипываются на так называемой щипальной машине». Из получившегося волокна делали пряжу, из которой, в свою очередь, изготавливали ткань. Невероятно дешевую, потому что сырье для нее стоило чуть больше, чем ничего. «Ткани, содержащие искусственную шерсть, известны во Франции под именем tissus de renaissance, - сообщает нам энциклопедия. – Они могут иметь очень красивый вид, но в отношении прочности, конечно, в значительной мере уступают изготовленным из натуральной шерсти».

Новый материал разлетался как горячие пирожки в базарный день: выгоду от его использования видели как портные, так и покупатели, получившие возможность приобрести достаточно добротную одежду за более чем умеренную цену. Благосостояние братьев росло. И вот, буквально через пару лет после открытия фабрики, в 1899 году, на Съезжинской улице, 3 появился прекрасный особняк, выстроенный в нео-готическом стиле из красного кирпича, настоящий маленький замок, рассчитанный на две семьи: внутри него были устроены две абсолютно идентичные квартиры. В них Тисы и переехали вместе со своими женами и детьми из съемного жилья в Кузнечном переулке, где обитали со времени приезда в столицу России.

До 1914 года Тисы жили на Съезжинской, руководя своим инновационным производством и получая немалую прибыль. Но с началом Первой мировой, когда в России пошли серьезные гонения на немцев, братья постарались стать как можно более незаметными, чтобы избежать как погромов, так и неприятностей с властями. Кирпичный особнячок был продан, затем новых владельцев нашла и фабрика, и к самому началу 1917 года Карл и Вильгельм покинули Петербург и Россию. Будучи намного более обеспеченными людьми, чем до своего приезда на берега Невы.

Среди невзрачных и серых домов Лиговского проспекта этот особнячок, похожий на венецианское палаццо, каким-то чудом перенесенное на невские берега, выглядит не просто аристократично, а даже как-то франтовато! Чугунные фонари на стенах, чугунные же колонны портика, обрамляющего входную дверь, сказочная кружевная ограда, отделяющая от шумной улицы примыкающий к дому садик. Эта выставка художественного литья – не спроста. Владельцем особняка был Франц Фридрих Вильгельм Сен-Галли, которого в Петербурге попросту именовали Францем Карловичем, - «чугунный король» северной столицы.

(с)

Родившийся в прусском провинциальном городке, Франц Сен-Галли был сыном таможенного чиновника, - дворянина, но совсем не богатого, занимавшего высокую должность, но не стяжавшего состояния. Отец его покинул этот мир рано, наследство оставил скудное, пенсию нищенскую, а детей, носящих его славную фамилию осиротело аж шестеро. Так что волей, неволей, а Францу Фридриху Вильгельму, как старшему сыну и человеку почти взрослому, - ему как раз исполнилось 17, - не оставалось ничего иного, как искать себе заработок.

Первое же место работы накрепко связало его с Россией: это была местная, немецкая компания, торговавшая русскими товарами, куда его взяли, как сейчас бы сказали, «продажником». Через пару лет молодого торгового агента повысили, переведя в филиал в Санкт-Петербурге, где он и остался до конца жизни. Сперва – перешел в другую торговую компанию, потом – стал помощником бухгалтера на литейно-механическом заводе Чарльза Берда. Того самого Берда, кстати, что прославился строительством первого российского парохода. Опыта молодой пруссак при этом накопил немало. А вот с капиталом дело как-то не задалось. Поэтому, когда ему стукнуло 28, Франц Сен-Галли решил открыть свое дело. И жениться.

С браком все получилось прекрасно: молодой перспективный служащий крупной компании оказался подходящей партией для купеческой дочки, причем в дальнейшем у молодых все сложилось хорошо и счастливо. Но как откроешь свой бизнес, если всех денег у тебя – твое месячное жалование? Неплохое, скажем прямо, даже по петербургским столичным меркам, но без избытка.

Стартовый капитал пришлось занимать по знакомым. На одолженные несколько тысяч рублей Франц Карлович купил участок земли на Лиговке, бывший прежде чьим-то огородом, нанял дюжину работников, и открыл металлическую мастерскую. Главной ее продукцией были кровати и жестяные миски.

Товар оказался неожиданно ходовым, и дело пошло! Буквально через несколько лет мастерская превратилась в завод, а потом – в целую промышленную империю. Чего только здесь не производили! От кованных решеток до фонарных столбов, от надгробных памятников до фонтанов, от водопроводных труб до ванн и крышек канализационных люков. Кстати, именно тут, на заводе Сен-Гали был сконструирован первый отечественный радиатор парового отопления – та самая легендарная чугунная «гармошка», что по сию пору выпускается практически без изменений.

Имел Франц Карлович также непосредственное отношение к созданию в северной столице сети общественных туалетов. По легенде, на этот проект был потрачен пресловутый «дунькин капитал» - немалое по размеру наследство известной питерской куртизанки и бандерши, завещанное ею казне. Казна, если верить рассказам, принимать «позорные деньги» отказалась, и Франц Сен-Галли предложил израсходовать их на общее благо, соорудив отхожие места по всему городу.

Нарядный особняк рядом с заводом «чугунный король» построил, в общем-то, для супруги. Промышленник боялся, что, поскольку он старше жены, то может умереть раньше ее, а потому постарался обеспечить ей безбедную жизнь, создав маленький шедевр – образец комфорта. Дом, оборудованный по последнему слову техники, с собственной котельной, горячей водой и паровым отоплением, с приточной вентиляцией и незамерзающими световыми фонарями на крыше, с прачечной, кухней, конюшней, - абсолютно самодостаточное жилище, уютное в любое время года. Но так сложилось, что супруга его умерла рано, и Франц Сен-Галли стал жить в этом доме сам, до последнего лично продолжая руководить своим головным предприятием, благо заводская контора находилась от его жилья буквально в десятке метров, а окна заднего фасада смотрели прямо на завод. Здесь он и скончался летом 1908 года в окружении чад и домочадцев, свято уверенный в благополучном будущем созданной им промышленной империи.

Человечеству всегда не хватало в жизни ярких красок. Поэтому красители – кармин, пурпур, индиго – зачастую оказывались важны не только для развития моды, но и для экономики целых стран. Но королем всех красок долгое время оставался ультрамарин, он же - ляпис лазурь. Были времена, когда его продавали за золото по весу, гран за гран. В середине XIX века этот краситель был уже не столь дорог, но все равно, цена его определенно «кусалась», а французская фирма «Братья Дешан», наладившая производство синтетического ультрамарина, процветала. Но процветание это было недолгим.



Человеком, наладившим производство ультрамарина в России, да еще и такого, что качество его превосходило импортные образцы, был российский подданный немецкого происхождения Георгий Иванович Веге, неплохой химик и еще лучший предприниматель. Под свой, как сегодня сказали бы, стартап он приобрел участок земли на берегу Невы. Причем, будучи человеком расчетливым, землю выбрал с умом. Дело в том, что рядом располагалось загородное хозяйство Александро-Невской лавры – небольшой монастырь, или, как это еще называется, киновия. А монастырь, - это значит, как минимум, дорога, причем добротная. То есть внешне дикий, а потому недорогой участок между Невой и Оккервилем имел хороший подъезд, да еще и выход к Неве – тоже немаловажной в питерских условиях транспортной артерии и источнику воды, необходимой для выработки ультрамарина.

В 1876 году завод, получивший в честь выгодного соседства название «Киновиевский», заработал. Да так успешно, что очень скоро продукция его не только насытила российский рынок, но и стала поставляться за рубеж. При этом Веге отчаянно демпинговал. Если раньше цена на ультрамарин, поставлявшийся из Европы, могла достигать 120 рублей за пуд, то теперь дельта цен составляла от 3 до 20 рублей. Иностранные конкуренты были вынуждены покинуть российский рынок, а московское подразделение «Братьев Дешан» и вовсе закрылось, оказавшись нерентабельным.

Дела промышленника пошли в гору, и в 1890 году он выстроил на территории завода роскошный особняк в модном на ту пору стиле эклектики. Лестницы с чугунными перилами, богатая лепнина, широкие витражные стекла, - эта постройка сделала бы честь и городскому центру. Но хозяин первого российского ультрамаринового завода предпочитал жить поближе к своему детищу. Это была нормальная для своего времени практика – строить хозяйское жилье прямо на производстве. Здесь Георгий Веге и прожил 22 счастливых и весьма деятельных года.

(с)

Прожил бы, наверное, и больше, но стремление контролировать жизнь предприятия в режиме 24/7 не доводила до добра никого из промышленников той поры. Технология выработки высокоценного красителя была далека от экологически чистой, - предполагала двухэтапный обжиг смеси алюмосиликата с серой, содой, битумом и еще полудесятком различных веществ. Из заводских печей валил густой желтоватый дым, пахнущий как вулканический выброс, и вдыхание его сохранению здоровья явно не способствовало. Кстати, сын промышленника – Роберт Веге, ставший в 1912-м наследником отцовского предприятия, - при первой же возможности жилье сменил, выстроив себе дом на Крюковом канале.

Успешность ультрамаринового бизнеса напрямую отражалась на быте рабочих. В то время, как работники большинства предприятий столичного Петербурга жили в бараках и были обеспечены весьма немногими социальными благами, на Киновиевском заводе царил едва ли не развитой социализм: было построено вполне приличное жилье, больница, школа, существовал определенный соц.пакет и начислялись пенсии. В общем, предприятие было образцовое. Это совершенно определенным образом отражалось и на результатах труда. В 1896 году на Всероссийский промышленной и художественной выставке в Нижнем Новгороде Киновиевский завод получил премию за высокое качество продукции и право использовать на упаковке изображение государственного герба, даровавшееся лишь избранным производителям.

На месте первого ультрамаринового завода Российской империи сегодня продолжает работать предприятие-наследник – НПО «Пигмент». Судя по всему, дела у него идут неплохо. Но особняк отца основателя постепенно ветшает, разрушается и скоро, похоже, от этого свидетельства коммерческих успехов Георгия Веге не останется ничего.

Чем пахнут ремесла

Парадная столовая в стиле Ренессанса, огромный танцевальный зал, украшенная изящной лепниной гостиная, курительная комната в мавританском стиле, - особняк купца Брусницына на Кожевенной линии Васильевского острова, 28 был образцом того, как должно выглядеть жилище успешного человека. Вот только гости в нем бывали реже, чем, должно быть, хотелось хозяину. Уж больно атмосфера там была специфическая. Пахло плохо.

(с)

Николай Мокеевич Брусницын был человеком предприимчивым. Крестьянин из Тверской губернии, скопивший достаточно денег, чтобы выкупиться из крепости, он приехал в столицу в первой половине 1840-х, и первые несколько лет потратил на то, чтобы осмотреться, понять, какой бизнес в Санкт-Петербурге будет наиболее успешным. А потом приобрел на Васильевском острове кусок земли и двухэтажный дом. В доме поселился сам, а рядышком, чтобы было удобнее контролировать рабочий процесс, устроил кожевенную мастерскую. Небольшую, всего на десяток работников, зато получавшую среди прочего военные заказы. Запах от этого производства шел не самый приятный, но зато все под боком, под хозяйским присмотром.

Постепенно мастерская росла, так что всего через несколько лет превратилась в целый завод, число работников стало измеряться сотнями, а сам Николай Мокеевич именовался уже не крестьянином, а купцом. Грамоте он, правда, так и не выучился, зато деньги считать умел как никто другой. А вот сыновья его – Николай, Александр и Георгий были людьми уже другого сорта – с приличным инженерным образованием, знанием языков. Можно было бы ожидать, что после смерти отца они покинут «ароматный» особняк и присмотрят себе жилье попрезентабельнее, но они решили отчий кров не оставлять и лишь перестроили дом по последней моде 1880-х, причем так, что он приобрел форму буквы «Ш», и каждому из братьев досталось по отдельному крылу. Ну, а специфический запах… Думается, к нему просто все привыкли. Правда, со здоровьем у женской половины семейства Брусницыных было все время что-то неладное, но это предпочитали связывать с совершенно другими материями.

Дело в том, что братья Брусницыны, как и все респектабельные господа того времени, были не чужды мистицизму и модной забаве рубежа веков – коллекционированию разнообразных редкостей. Одним из таких мистических и редких предметов было легендарное «зеркало Дракулы», привезенное из Италии. Непосредственной связи этого предмета с покойным валашским князем не прослеживается, но оно якобы висело в одном палаццо, где хранился прах Влада Цепеша, а потому напиталось злобными эманациями и периодически вместо обычного отражения показывало что-то невообразимое. Во всяком случае, городские легенды гласили именно так. С этим-то предметом и связывала молва плохое самочувствие брусницынских домочадцев и даже смерть одной из внучек Николая Мокеевича. В самом деле, не объяснять же все невообразимой вонищей, сопровождающей выделку кожи по технологиям XIX века?!

После революции фабрика была, разумеется, национализирована и превратилась в Кожевенный завод имени Радищева. Николай и Георгий Брусницыны вовремя покинули Россию, а Александр был арестован ЧК, но через короткое время по ходатайству рабочих завода отпущен на волю. В особняке же расположилось заводоуправление с бухгалтерией, экспедицией и прочими службами. «Зеркало Дракулы» оказалось при этом в кабинете заместителя директора, имевшего привычку регулярно в него смотреться. Вскоре хозяин кабинета пропал при невыясненных обстоятельствах. А следом за ним – и один из рабочих, излишне интересовавшийся этой итальянской диковинкой. Все это, разумеется, списали на дурную славу зеркала, а само оно в суете бурных 1920-х куда-то затерялось.

Ну, а завод счастливо проработал до начала 1990-х, пока не закрылся в результате глобальных перемен, скоропостижно накрывших нашу страну при смене политического строя. Особняк же Брусницыных, ставший своеобразным памятником успешному бизнесу, начатому с нуля, и нежеланию хозяев предприятия ни на минуту выпустить из рук бразды правления, стоит до сих пор. Многие его интерьеры сохранились в первозданной красоте, и, - кто знает?! – может быть даже зловещее зеркало украшает кабинет одного из многочисленных арендаторов его помещений.

PS. Посмотреть на сохранившиеся интерьеры особняка можно в блоге у коллеги nau_spb, ВОТ В ЭТОМ ПОСТЕ. Прозводит впечатление, ничего не скажешь.



Человек, запустивший конвейер
115 лет назад была зарегистрирована Ford Motor Company


Концепция «народного» автомобиля. Принцип «поточного» конвейерного производства. Идея «капитализма благосостояния». Все это – Генри Форд великий и ужасный, человек, которого в равной мере опасались и правые, и левые, и коллеги-промышленники, и профсоюзные активисты. Просто потому, что не знали, чего от него ждать. 115 лет назад, 16 июня 1903 года он основал Ford Motor Company и всего за несколько лет ухитрился до неузнаваемости изменить все основополагающие принципы, на которых покоилась промышленность Европы и Америки. Если смотреть правде в глаза, эти самые 115 минувших лет капиталисты всего мира только и делают, что пытаются догнать Форда. Пока – безуспешно.

Кто говорит, что в сорок лет начинать свое дело поздно? Бросьте в этого человека какой-нибудь гайкой от автомобиля. Именно столько стукнуло Форду в 1903-м. И вряд ли кто бы то ни было возьмется оспаривать успешность его начинания. А ведь, если по правде, - никаких внешних предпосылок для этой успешности не было: рынок был поделен между мощными автомагнатами, они же диктовали цены на свою продукцию.

Это, впрочем, не удивительно: автомобиль был не средством передвижения, а именно что роскошью, а кто роскошь создает, тот, фигурально выражаясь, мировую элиту и танцует. И вдруг этот выскочка со своей мастерской в арендованном сарае! Да еще с дурацкой идеей о том, что автомобиль должен быть доступен любому потребителю! Разумеется, с самого начала Генри Форду стали со всей силой и умением вставлять палки в колеса, бомбардируя его судебными исками. Но ничего, выкрутился, отбился, и всего за пять лет ухитрился поставить свое производство на ноги, да еще и «выстрелить» самой популярной моделью автомобиля начала ХХ века – Ford T. А еще через пять лет на фордовском производстве заработал первый конвейер.

Нет, разумеется, конвейер как таковой использовали к тому времени больше сотни лет. Но вот как основополагающий принцип производственного процесса как-то применять не догадывались. А тут – такое вот новшество. Производительность труда растет, скорость работы – аналогично, а цена автомобиля, что характерно, падает. Еще бы ей не падать, если все детали стандартизированы. Тут-то рынок дрогнул и поплыл.

Еще круче получилось с рынком труда. С введением «потокового» производства отпала необходимость в большом числе высококвалифицированных рабочих. От работяги, фактически, требовалось уметь выполнять всего несколько операций. Но зато – на высочайшем уровне. А такого узкого специалиста уже стоило беречь. Исходя из этой предпосылки Форд нанес удар одновременно по кошельку коллег по отрасли и по авторитету местных профсоюзов: увеличил своим сотрудникам зарплату вдвое. Конкурентам пришлось, сдерживая ругань, последовать его примеру. Профсоюзные лидеры заскребли в затылке: идеологический противник, акула капитализма, фабрикант в одночасье и по своей воле сделал то, за что они безуспешно бились годами. Зачем? В интересах дела: во-первых, прекратилась текучка кадров, во-вторых, и как следствие, сократились затраты на их обучение, а в-третьих, рабочие получили возможность повысить свой уровень жизни. В частности, приобрести автомобиль. А значит, перестали быть пролетариями, которым нечего терять кроме своих цепей. Похоже, именно поэтому профсоюзы на фордовских предприятиях и не прижились. Появились они там лишь 38 лет спустя.

Дальше – больше. На работу стали брать инвалидов. Это было, с точки зрения конкурентов, вообще не честно. Но ведь слепой может давить на кнопку, а безногий дергать за рычаг, не так ли? Жилье? Не вопрос! Вблизи заводов выросли рабочие поселки. Соцпакет? Кто тогда знал это слово! Но он так-таки был. Не для всех, конечно. Только для тех, что проработал на предприятии больше полугода и соответствовал корпоративным стандартам – не пьянствовал и избегал азартных игр. Профсоюзам было просто нечего сказать. Коллегам по отрасли – аналогично. А фордовские заводы между тем продолжали множиться в числе и расширять линейку продукции. Что там говорить, если механизация сельского хозяйства в молодой Советской республике началась с трактора «Фордзон»!

Оглядываясь на 115 лет назад, остается только удивляться тому, как один единственный талантливый механик, первую машину собравший своими руками в сарае на заднем дворе, ухитрился перелопатить всю мировую промышленность. Мир, который мы видим вокруг, именно таков, во многом благодаря ему.

А еще – благодаря его супруге.
Пока Генри Форд колдовал над своим изобретением, именно она держала в руках керосиновую лампу, освещая его место работы.

Был в староглиняные советские времена такой жанр статей, как "Журналист меняет профессию". Когда жур пытался "изнутри" вникнуть в какое-то глубоко не журналистское, а, напротив, глубоко полезное и производительное дело. Собственно, ради таких вот "приключенческих" моментов я в свое время в журналистику и подался. :-) Потому что всегда же интересно, как чечевица чечевится что делается. :-) В общем, материал, который будет дальше, не мой. Но не могу его не перепостить. С некоторыми сокращениями, да простят меня автор и редактор.

Как льют колокола

Традициям изготовления колоколов в России больше четырех веков. И почти все они забыты. Только один завод в Ярославской области отливает колокола по старинным рецептам. Корреспондент РИА Новости побывал там и ознакомился со всеми этапами производства.

Колокольные "фьючерсы"
Утро житель провинциального городка Тутаева Николай Шувалов обычно начинает с новостей Лондонской фондовой биржи. От котировок на олово и медь зависит цена на его колокола. "Лет 15-20 назад за колокол давали семь долларов из расчета на один килограмм, теперь — не меньше 30", — объясняет он. Более 20 лет его завод отливает колокола по уникальным технологиям.
"С 1990 года этим занимаюсь. Почему? Да не знаю, не по моей воле точно", — показывает он пальцем вверх.


Колокольный мастер Николай Шувалов

Николай Шувалов был алтарником Воскресенского собора Тутаева. И вот однажды настоятель говорит: храму нужны колокола. "Тогда даже кирпичи в дар получить было сложно, чего уж говорить про это. Но мы решили попробовать. Отправились на местный моторный завод. Нас там встретили недружелюбно: "Пришли тут опиум для народа разносить". И все же договорились. Только там сказали, что не знают, как вообще эти колокола лить", — вспоминает он.

Тогда Шувалов принес кусок от старинного колокола, разбитого еще в 1930-е годы, и чертежи. "Говорю им: берите, изучайте. Спустя полгода возвращают: "Не, ты уж сам разбирайся с этим". Пришлось вникать. И после разъездов по библиотекам, архивам и монастырям Николай устроил колокольный заводик… прямо во дворе своего дома. "Организовать процесс несложно. Поначалу отливал пудовые. Спустя некоторое время нашли помещение, где стали лить по современной "конвейерной технологии", — говорит он.
Но когда новые колокола повесили в храме рядом со старинными и сравнили, "новые издавали такой звук, словно бьют по цинковому ведру". Нужно восстанавливать утраченную технологию. На это потребовалось шесть лет.


Read more...Collapse )
Вот это я просто не мог не утащить в свою нору. Рассказ о том, как делают пиво в Северной Корее. Я, признаться, и саму-то Северную Корею представляю себе только как пятно на карте и набор картинок про Великого Вождя и Любимого Руководителя из глянцевого журнала времен моей юности. Ну... Вот еще про идею чучхе могу рассказать, про 88 пехотную бригаду РККА и гору Пэкту, но так, умозрительно, в рамках общего курса истории стран Востока.

А тут - товарищ remch_ch взял, да и написал про экскурсию на ведущее пивоваренное предприятие Корейской народно демократической республики целый подробный отчет. И таки что я мог поделать, кроме как перепостить? Разве что помереть от зависти. :-))

В общем, вот:



Корейцы обожают пиво. Здесь сейчас много сортов: «Рёнсон», «Кымган», «Понхак», «Кёнхын»… Однако именно пиво «Тэдонган» стало самым популярным пенным напитком не только у местных любителей, но и среди проживающих в КНДР иностранцев. Как заявляет производитель, по своему качеству это пиво не уступает ведущим иностранным брендам. И с этим сложно поспорить – его неповторимый вкус освежает в знойные летние дни и создает теплую атмосферу за столом в любое время года....Collapse )

Tags:

Цеховая солидарность

Послушал я тут надысь пресловутую речь Константина Аркадича, по которой все мои френды либерально настроенные сейчас убиваются. И вот, представьте себе, несмотря на все мое охранительское и глубоко государственническое мировоззрение, мне понравилась значительная часть того, что он говорил.
Та часть, которая была посвящена цеховой солидарности.
Цеховому братству.

Вот вы представьте себе только, как было бы прекрасно, кабы в пределах цеха актер актеру, предположим, был друг, товарищ и брат! Ну, ладно. Ну, не друг, не товарищ и не брат, хрен-то с ним. Но как минимум не стучали бы друг на друга. Не устраивали подстав. Не клеветали. Нет-нет, не вообще по жизни! Тут природа человеческая возьмет свое непременно, где-нибудь говно так-таки подсочится. Но хотя бы внутри цеха!
Вот интересно, возможно ли такое в принципе?

Ну, ладно. Не среди актеров, а, например, среди журналистов. Я, пожалуй, ни разу не видел у своих соратников по цеху такой искренней, искрометной радости, как когда на "Лениздате" вышла статья о закрытии одного моего медийного проекта. Комментарии прямо-таки сочились злорадством и... чуть ли не счастьем. :-) Причем с моим проектом - это так, частности. В принципе в этой среде принято радоваться чужим неудачам, стучать друг на друга, распускать сплетни. Мне тут знакомый психолог доказывал, что это сказывается "высокая конкурентность среды", но что-то мне сдается, что речь идет о дерьмистости большого числа отдельных особей.

Или, скажем, среди академической публики возможно это вот цеховое братство? А то мне по опыту участия в заседаниях нескольких кафедр и "терок" в кулуарах как-то цеховой солидарности не запомнилось особо. А запомнились потоки яда, стекающие с языков и доносительство. Как мне один мудрый завкаф сказал, - "ты только не говори никому, что к тебе на спецкурс 18 человек записалось, а то сожрут нафиг". Ну, там 2-3 человека нормой считались. :-) В этой среде вполне обычна ситуация, когда человек вечером сидит с тобой за одним столом и выпивает, а при этом на утро он уже записан на прием к ректору, чтобы обсудить, как бы твою ставку на четверть урезать в его пользу. Ничего личного, ага? ;-) Про коллегиальное обсуждение личной жизни соратников по кафедре я вообще ни слова не скажу, - это отдельная тема!

И это я еще молчу про цеховое братство среди учителей! Ну, точнее, о том, что его там нет и быть не может. Там же вообще кубло змеиное: женский коллектив, низкий уровень доходов, нерешенные проблемы в личной жизни и такой уровень латентной ненависти, что молоко страшно в учительскую принести, - прямо на пороге скиснет. Как стучат в школе друг на друга, - так вообще нигде больше не стучат!

Так вот, о чем я?
О том, что вот эта вот часть речи товарища Райкина младшего мне понравилась.
Он, правда, как был по молодости лет романтиком, так романтиком и остался, - все еще верит в эту вот химеру, которой его научил папа. А, между тем, как писал Довлатов, "Мы без конца ругаем товарища Сталина, и, разумеется, за дело, но я хочу спросить — кто написал четыре миллиона доносов?" (с)

Актеры, конечно, не в счет. Они - птахи Божии, люди, зачастую, забывшие себя самих под грузом сыгранных ролей. Ну, какое там, черт побери, цеховое братство тому, скажем, кто Макбета играет? Ему "пока не двинется наперерез на Дунсианский холм Бирнамский лес", - вообще не икнется ничего, он в образе. Поэтому тут Константин Аркадич впустую воздух сотряс.
Но, может, все остальные, кто так восторженно слушает сегодня запись его речи, что-то из нее вынесут кроме проклятий в адрес чиновников? И, для начала, хотя бы друг на друга стучать прекратят? Клеветать? Пакости устраивать?
Или им тоже дождаться нужно, чтобы "Бирнамский лес пошел на Дунсиан"?
А то ведь и это не поможет.
Кто-то же написал эти четыре миллиона доносов!?

PS. Те, кто мне захочет сейчас задвинуть тему "государство спонсирует стукачей" - идите в жопу. Если ты не стукач по природе, - тебя никто не проспонсирует.
Ну, а кто в этом сомневается, - тот глянь в зеркало, да перечти текст.
Постик этот я пишу, конечно, с солидным таким опозданием - аж на полгода. Ну, вот как-то совсем руки не доходили до него. А, между тем, постик-то интересный, как мне кажется. Про великанские пазлы, атомные ледоколы и завод, на котором, было такое дело, по молодости лет работал мой отец. Собственно, говоря, про Балтийский завод.
Тут, я полагаю,самое место для первой картинки, которая буквально несколькими словами объясняет, кой же, собственно, бес вашего покорного слугу понесло в составе группы блогеров сообсества spbblog смотреть на Балтийский завод. Ну, помимо того, что я в принципе очень люблю экскурсии на предприятия. Люблю за возможность посмотреть, как что делается, из чего и кем. :-)



Да. Штука именно в этом. На Балтийском действительно строят атомный флот России. И на момент нашего прихода на стапелях стояла в состоянии, так сказать, предготовности  "Арктика" - проект четыре двойки ноль - самый большой в мире атомный ледокол. А рядом с ней на стапелях ждал своей очереди на сборку "Виктор Черномырдин" - такой же гигант среди дизель-электрических.
Read more...Collapse )

Остается мне только сказать искреннее спасибо за экскурсию - Балтийскому заводу, порталу HeadHunter, сообществу spbblog и лично товарищу upsya. А еще - дорогим друзьям и соратникам блогерам periskop.su, kuleshovoleg, nau_spb, a_beskotti, zydog, oksa_sun, karmannoe_zlo и доброму френду nichren, у которого я, кстати, украл несколько фоточек для своего репортажа, благо они все подписаны. :-)
Вспомнил, что в стародавние времена видел у kalte_winter отличный постик про пивоваренные предприятия дореволюционного Петербурга. Вот этот вот: Пиво Российской Империи. И подумалось мне: а что же это я его до сих пор к себе не упёр? Вот, решил исправиться - себе в радость, читателю в интерес и удовольствие.
Поехали! ;-)))


Пиво Российской Империи

До 1917 года Петербург (с 1914 Петроград) был не только столицей империи, но и фактически пивной столицей России. В Петербурге располагались крупнейшие пивоваренные заводы Россиии, такие, как «Калинкин», «Бавария», «Вена», «Дурдин» и прочие. Особенно бурно столичное пивоварение развивалось в начале ХХ века.

Читать статью, смотреть картинкиCollapse )

Tags:

Я понимаю, что для тех, кто пишет о питерской экономике, крупных сделках и так далее, это не новость.
А вот для меня таки да. Новость, причем довольно шокирующая.
Посмотрите на эту картинку:

Двойное золотое, Степан Разин темное, портер, мартовское... Это был расцвет петербургского пивоварения. Феерия. Брызги шампанского. Помните?Хочется верить, что хотя бы рецептурные прописи не утрачены.#это_мой_город

Этих сортов пива давно уже нет в производстве и в продаже. Степан Разин темное, портер, Двойное золотое, мартовское.
И уже гарантированно больше не будет.
Потому что завода имени Степана Разина больше не существует.

Прикиньте, да?
Старейший российский пивоваренный завод. Пережил революцию, блокаду, горбачевскую антиалкогольную кампанию. А вот покупку его международным холдингом Хайнекен не пережил. Производство закрыто, оборудование порезано и вывезено, здания и территория проданы московской складской компании. Короче говоря, ПЦ наступил заводу.

pts1

Почему это произошло?
Потому что в определенный момент хозяевами завода стали люди, которым нас..ть на все, кроме извлечения прибыли. Такие моменты, как сохранение местной культуры пивоварения, сорта и рецепты, ставшие частью местной традиции, вошедшие в литературу, им похрену. Ну... Вот и получите результат.
Немцы в свое время, будучи людьми гораздо менее наивными, чем мы, протолкнули закон, защищающий маленькие местные пивоварни, как объекты культурного наследия. Ну, а мы лоханулись. По полной так, с оттягом. И еще долго будем пожинать плоды этого своего лоховства.

Еще одна порция красного кирпича. Старинная солодовня ныне не существующего завода Степана Разина.#это_мой_город #russia #petersburg #colorful

 Да, не то три, не то четыре разинских сорта продолжают производиться на хайнекеновских мощностях - купленном компанией  "Браво". Но самого завода больше нет.
И нигде ни слова об этом.
Еще бы! "Действуй строго по закону, то есть действуй втихаря" (с).
Традиция прервана, история спущена в сортир. Аут.
А пипл и так все схавает.
Что, пипл, разве не так?


Есть в Тверской области такой город Кувшиново.
Собственно, районный центр - значимое по областным меркам место. Моногород в самом классическом понимании слова: в центре всего и вся - Каменская БКФ, предприятие-кормилец всего Кувшиново.
Впрочем, моногород это и в другом понимании. По большому счету город практически всем, что у него есть, обязан одному человеку - Юлии Михайловне Кувшиновой. Да-да, именем он тоже обязан ей.
Вот, подождите, я сейчас покажу, какой памятник ей на центральной площади поставили благодарные горожане.

KOT_1906

Jбъем и масштаб ее заслуг признавали даже большевики, которые обычным путем вообще ничего не признавали. Поэтому мало того, что не назвали город каким-нибудь Светлодзержинском, так еще и прификсировали за ним (по просьбам трудящихся) его нынешнее название. Понимаете... штука в том, что куда в городе ни ткнись, - все сколь бы то ни было доброе оказывается сделано по инициативе, по указанию и пр. Юлии Михайловны. Ощущение такое, что за 24 года управления фабрикой эта дама успела в разы больше, чем советская власть за 70 лет.

Впрочем, давайте-ка я начну рассказ, как говорится ab ovo, а не как попало.
Часть историческаяCollapse )
Часть современнаяCollapse )
Организаторы блог-тура: НКО ЧУ РИЖТ "Портал", Правительство Тверской области.
Партнёры: Тверское представительство ОАО "Ростелеком", "ЛИДЕР-Такси".
"Тверские ведомости" - информационный партнёр. "Бизнес Информ" - юридический партнёр.
Так. Сейчас я буду еще рассказывать о Кондопоге. А еще - о ЦБК местном. Так что, как говорится, кому не интересно, - чур не читай и не жалуйся. :-) В общем, поехали! :-)

Есть такое понятие, как моногород.

Довольно, надо сказать, страхолюдненькое на мой взгляд.

То есть ты рождаешься в семье двух работников одного предприятия. Учишься на специалиста этого предприятия. Поступаешь туда на работу. Всю жизнь там трудишься. Жену себе находишь. Скажем, библиотекаршу из библиотеки того же завода. Или табловщицу, сверловщицу, стахановку, гагановку. И дети твои, что характерно, тоже на этом предприятии работать будут. Не знаю. Мне себе такое представить как-то страшно. Хотя, с другой стороны, трудовые династии и все такое. Бог бы знал. В конце концов, это все мои личные забабахи.

Но я не о том, собственно. Я о том, что Кондопога - типичный моногород. Кормилец всего города - Кондопожский ЦБК. Градообразующее предприятие, без балды. Не было бы завода, - не было бы и города как такового. Собственно, по Кондопоге очень четко видно, когда у предприятия появились солидные бабки после Перестройки. Ну, и когда они кончились несколько лет назад, - тоже очень видно.

Пожалуй, город в целом мне напоминает мой собственный дом: что-то отремонтировано в период особого достатка, что-то сделано на скорую руку в режиме "вот щас деньги появятся - сделаю нормально", а что-то так и ждет ремонта с давних пор. :-) В этом описании, на самом деле, вся Кондопога. Местный ДК (Точнее, ДИ - "Дворец Искусств") кондопожцы сами между собой называют "Дворец Шахерезады".

(фото Александра Козьмина)

Все в камне и стекле, несколько залов для торжеств, концертный зал на 400 мест, два органа, причем один - просто громадный. Мне кажется, если он и меньше того, который в Питере в Консерватории, то не на много. Пятый в России по размеру. Жилой фонд, принадлежащий заводу, вылизан и отремонтирован как минимум внутри. Дороги вполне в приличном состоянии. В культурно-досуговом центре очень приличная даже по столичным меркам аппаратура. Церковь новая выстроена с иконописной мастерской. Но местами, конечно, разруха, ничего не скажешь. Но в целом очень хорошо видно, какие гигантские бабки вкладывал завод в город. Зверски гигантские. Непредставимые. Потом грянул кризис, завод "просел", деньги кончились.

В общем, совершенно понятно, что блогеров, приехавших в Кондопогу на блогмитинг, решили с ЦБК познакомить.

Ну... Что я могу сказать. Предприятие огромное. Подавляющее, на самом деле. Муравьем себя чувствуешь, когда портальный кран тащит у тебя над головой рулон бумаги метров 8 длиной и метра два в диаметре...

Read more...Collapse )

Прифронтовой завод


На Кировском заводе реанимировали танки и «шили» корабли



Кировский завод почти сразу же, с первых дней блокады оказался на линии фронта. До нее оставались считанные километры. Нет, разумеется, часть его мощностей успели перебросить на Урал, но как эвакуируешь целиком предприятие, буквально пустившее корни в питерскую землю?! Поэтому Ленинградский Кировский завод продолжал работать, хотя и в куда более суровых условиях, чем его челябинский «дублер». Не хватало практически всего – сырья, комплектующих, рабочих рук, но, тем не менее, пользуясь не полностью вывезенным складским «заделом», на Кировском собирали танки, которые прямо из цеха отправлялись на фронт, ремонтировали разнообразную военную технику и даже «сшивали корабли».


Большой шмат текста. Извиняйте, что не под катом, но глючит у меня ЖЖ, когда из дома работаю. Потом исправлю. Короче говоря, пара слов про фабрику "Лаферм". Иными словами - завод имени Урицкого.


Надо сказать, что до середины ХIХ века табачное производство в России было полукустарным. Нет, было, конечно с полдесятка предприятий, гордо именовавших себя табачными фабриками, а по сути - весьма скромных производств, но они погоды не делали: решающее слово оставалось за «табачными мастерами» - кустарями-одиночками. Поэтому появившаяся в 1852 году в Петербурге папиросная фабрика стала настоящей сенсацией. Основатели нового производства не стали лукаво мудрствовать, подбирая звучное название, и окрестили свое детище просто: «Лаферм», то есть, говоря проще «фирма». Под этим именем табачная фабрика, а точнее – «Товарищество фабрик табачных изделий» - и прославилась в России и за ее пределами.



Папиросная революция


Переход от производства табака и сигар к гораздо более экономичным, а, стало быть, и


Более доступным для массового потребителя папиросам был ходом с одной стороны рискованным, а с другой - революционным. Хозяин свежесозданного «Лаферма» - австриец Гупман де Вальбелла (хозяин табачной мануфактуры в Варшаве) и его компаньоны – обрусевшие немцы Стукен и Шпис – весьма серьезно вложились в создание и развитие производства, но «отдача» оказалась достойной этих вложений.


Всего год понадобился новоявленным табачным королям Российской империи, чтобы понять, что задумка их представляет собою настоящее золотое дно: вскоре они купили солидный по тем временам участок земли по производство на Васильевском острове, и взялись за дело всерьез. Дело расширялось, доходы росли. Единственной проблемой был, собственно табак: теплолюбивой культуре не пришлось по вкусу переселение на российские просторы. Точнее, первый урожай, выращенный из импортированных из Америки семян, был замечательный. Второй – вполне сносный, а третий-четвертый - уже совсем никуда. Табак становился едким, терял аромат, так что плантации приходилось засевать новыми, «свежими» семенами. Но владельцы «Лаферма» перед такими трудностями просто не останавливались: вскоре они наладили тесные контакты с американскими и ост-индийскими плантаторами, так что качество их продукции нареканий не вызывало. Мало того, папиросы питерского производства шли на экспорт в Германию, Данию, Китай. О качестве тогдашних русских папирос говорит и то, что всего через 15 лет после своего основания фабрика «Лаферм» сумела завоевать первый приз на Всемирной выставке в Париже. А в 1868-м стала официальным поставщиком Высочайшего Двора его Императорского Величества.



Байка


Одним из главных конкурентов «Лаферма» была фабрика Александра Шапошникова, основанная двадцатью годами позже, чем предприятие де Вальбеллы. Эти двадцать лет разницы были сопернику помехой – хуже кости в горле. Поэтому, в попытке «отбить» у конкурентов «право первородства», он пустил слух, что было, де, в старые времена, еще при императрице Екатерине сделано предсказание. Будто гулял однажды летним днем 1763 года где-то за городом секретарь просвещенной государыни господин Теплов, а тут из темного леса и явись ему древний старец, да и скажи царскому секретарю: «Имя твое будет славно! А на этом месте через 150 лет будет процветать величайшая и первая по качеству своих изделий табачная фабрика». Незатейливая реклама, но по тем временам вполне действенная. А чтобы в нее легче верилось, сюжетец этот изобразили на пачке сигарет «Тары-бары».



Сигареты для Государя


Надо сказать, что этот статус стоил даже дороже, чем медаль Всемирной выставки. В принципе, фирменный государев знак, подтверждающий высочайшее одобрение продукции пытался вводить в обиход еще сам основатель Северной столицы, так что традиция за званием «Поставщика Двора» была солидная, но сам этот статус был утвержден государевым указом только в 1856 году. Получить его было делом нелегким: испытательный срок длился восемь лет, и если в течение этого срока продукция соискателя получала рекламации, - отсчет начинался с нуля. Выдержать подобное испытание удавалось немногим: скажем, Смирновы – известнейшие производители водки – дожидались получения желанного титула 68 лет. К началу ХХ века почетное звание получили всего десятка три компаний. А остальным оставалось только завидовать. Потому что надпись на упаковке «Поставщик Двора Его Императорского Величества» или просто изображение государственного герба – двуглавого орла со всеми регалиями, хоть и не приносила прямой выгоды, придавала фирме солидности и делала ее товар на редкость популярным. Ну, подумайте сами: разве не хочется попробовать, что за сигареты, к примеру, курит царь-батюшка?! Справедливости ради стоит сказать, что царская семья и правда доверяла носителям почетного звания, приобретая у них товары и для личного пользования, и для официальных приемов, и для дипломатических нужд. То есть звание государева поставщика никогда не было фикцией.


Впрочем, такое привилегированное положение требовало не просто постоянного соответствия, а, стало быть, и поддержания качества, но и соответствующей модели поведения. В частности - активного участия в культурной жизни России: меценатство было на ту пору не просто модой среди ведущих промышленников России, а чем-то само собой разумеющимся, вроде выполнения библейских заповедей. И, надо сказать, что хозяева «Лаферма» эту линию поведения выдерживали вполне. В частности, к их заслугам относится создание питерского теннисного клуба, финансирование спортивных соревнований.



Цитата


«На даче в летнюю пору


Я другу предложил «Фру-Фру»,


Он с наслажденьем затянулся,


И от довольства улыбнулся….


Товарищество Лаферм, папиросы «Фру-Фру», 10 шт. 6 к.».


Из газетной рекламы начала ХХ века



«Трезвон», «Добрый молодец» и «Красна девица»


Производство, между тем, расширялось: под брэндом «Лаферма» постепенно объединялись все новые и новые предприятия, так что к началу ХХ века питерское предприятие превратилось в «Акционерное общество русских табачных фабрик Лаферм», состоящее из 14-и фабрик. На Васильевском острове выросли новые краснокирпичые корпуса, бывшие в начале ХХ века настоящим чудом фабричной архитектуры.


«Лаферм» контролировал всю скупку сырья и мог эффективно влиять на табаководческие районы Закавказья, Крыма, Харьковской, Бессарабской и других губерний. В 1912 году его капитал превысил 8, 5 миллионов рублей - сумму по тем временам очень значительную: рубль тогда стоил немало и легко конвертировался.


А раз росло производство, - расширялся и ассортимент. Надо сказать, что линейка табачной продукции в ту пору была широка необычайно: сигареты и папиросы выпускались на всякий вкус – из разного табака, с различной длины мундштуками, в различного качества бумаге. Соответственно и цены на них колебались весьма ощутимо. Среднего класса папиросы типа «Федора», «Трезвона» или «Фру-Фру» продавались в пачках по 10 штук за 5-6 или 10 копеек, но были и такие, что стоили 5 копеек за два десятка, как, скажем, «Красна девица», Добрый молодец» или «Стелла». Этот ценовой сегмент, кстати, был самым массовым: на дешевые папиросы приходилось до 75% рынка. Впрочем, более дорогие сорта на фабрике тоже выпускали – «Деликатес», «Лаферм», «Нива». Были в ходу несколько сортов сигарет, выпускавшихся специально для утонченных богемных дам и эмансипэ, желавших поразить воображение окружающих своим нетипичным поведением – изящные коробочки «Лилии». Выпускались и «номерные» сигареты, отличавшиеся по крепости, как, скажем, «Зефир». А еще питерские табачники делали собственного производства сигары. Как пишут – чрезвычайно неплохие.


При этом в компании была очень грамотно выстроена политика, как сказали бы теперь, - пиара. Стоило произойти значительному событию – и вот уже в продаже новый сорт папирос, отражающий в своем названии произошедшее. Ну и, конечно, с соответствующей этикеткой, как, скажем, появившиеся во время русско-японской недорогие папиросы «Новик». Вообще отечественные папиросные этикетки рубежа веков заслуживают отдельного внимания: часто над ними работали известные русские художники, так что сегодня старая папиросная коробка может оказаться немалой ценностью. А на ту пору папиросные этикетки частенько выполняли еще и роль своего рода средства массовой информации: по крайней мере, силуэт крейсера «Новик» навскидку узнал бы любой курильщик.



Цитата


Сентябрьским утром 198... года Нектов возвращался в Ленинград из Гатчины, где провел два дня у своего приятеля-коллекционера Негудиева. Во внутреннем кармане пиджака, у самого сердца, Собиратель вез домой этикетку папирос «Зефиръ № 500»; она была тщательно упакована в станиолевую бумагу. До революции папиросы эти выпускала табачная фабрика «Лафермъ». «Зефиры» были пяти сортов, и каждый сорт имел нумерацию: № 100, № 200 и т. д. Производились они и фабрикой имени Урицкого, в эпоху нэпа; но особо ценны «Зефиры» старорежимные, с твердым знаком. Теперь Нектов обладал всеми пятью твердозначными этикетками! Жить бы да радоваться. Но радости не было: в обмен за долгожданный «Зефиръ» пришлось отдать Негудиеву «Октябрину», «Каприз» и «Басму»; правда, дубли, но все равно жаль.


Вадим Шефнер «Кончина коллекционера»



Реклама и качество


Объемы производства на «Лаферме» были весьма значительны: для того, чтобы их себе представить, достаточно прочесть цифру 100 000 000. Именно такое число папирос и сигарет потреблял ежемесячно стольный град Питер к 1910 году. В среднем же предприятия, работавшие под лафермовским флагом выпускали боле шести миллиардов сигарет в год, перекрывая одну пятую российского табачного рынка и превосходя любое другое предприятие в мире. Но что еще более поражает воображение, так это то, что до появления в 1896 году первой папиросной линии все операции на фабрике производились вручную. Впрочем, качество продукции было весьма высоким, - иначе Поставщик двора было никак.


Но на одном только сознании качества собственной продукции далеко не уедешь: компании была нужна реклама. Причем рассчитанная на самые разные социальные слои. От лубка с батальной сценой «Папиросы “Добрый молодец” побивают все прочие папиросы» и прибауток на страницах газет типа «Добрый молодец» - папиросам образец» или «Наслажденье, не папиросы! Восхищенье, не табак! Убежден, что это так!» до рассчитанных на основательного потребителя рекламных объявлений. Порой выдумывались и вовсе уж хитрые маркетинговые ходы, вроде переименования сигарет Панама» в сигары. По утверждению тогдашней пресс-службы «Лаферма», после повышения акциза на табачные изделия фабрика будет по-прежнему выпускать «Панаму», но по требованию правительства станет называть ее иначе. И ведь работала эта реклама – наивная и трогательная с сегодняшних наших позиций, – и как работала!



Цитата


«Дыма струйка от "Трезвона"


Вьется с Севера до Дона,


И хоть малый, хоть велик,


А к "Трезвончику" привык.


Знают все его доброту,


Изменить ей невмоготу.


Ай, люди, не зевай,


Поскорей "Трезвон" давай.


На "Трезвон" громадный спрос –


лучше нету папирос!»


Из газетной рекламы начала ХХ века



А потом началась война, повлекшая за собой революционные события 1917-го, а потом – и гражданскую, и разруху эпохи военного коммунизма. Сперва фабрика перешла на производство фронтового табака – «Друг», «Ира» (да-да, те самые, которые Маяковский призывал оставить на память от старого мира), «Восточные», «Прима», «Пушки». Но когда страну накрыло великим нестроением и разрухой, когда не было привозного табака и в дефиците была папиросная бумага, производство остановилось. Впрочем, многочисленное и влиятельное семейство Шписов, владевшее «Лафермом» и множеством других российских предприятий, этого уже не увидело. Владельцы вовремя покинули мятежную Россию, для блага которой так долго трудился их род.



Другие имена


Фабрика была национализирована, как и прочие табачные заводы, ставшие в годы войны стратегическими, и переименована в «Первую народную табачную фабрику». В 1923 году она получила в качестве «довеска» к названию имя Урицкого. С получением нового имени связано и оживление производство. Правда, в первые советские годы фабрике пришлось, мягко говоря, не сладко. Но постепенно она перестраивалась на новый лад, а старые сорта папирос заменялись новыми: большевики испытывали какую-то болезненную тягу к переименованиям. И вот уже на смену «Сенаторским», «Мильде», «Петровским» пришли «Делегатские», «Смычка», «Тачанка». Кстати, картинками с пачек «Смычки» и «Делегатских» народы Крайнего Севера украшали свои жилища, как картинами: это были наглядные изображения новой жизни, что обещали им лидеры советского государства.


А в тридцатые годы появился на свет легендарный ленинградский «Беломор», придуманный мастером Иониди. Кстати, несмотря на то, что в последствии «Беломор» стали производить на самых разных табачных фабриках, больше всего среди курильщиков ценился именно «урицкий»: он никогда не сыпался из гильзы, потому что набивался с легким нарушением технологии – щедро, с запасом. Стали выпускать и «папиросы овальные» - простенькую «Приму», во всем схожую с папиросами военной поры, зато не слишком затратную в производстве и демократичную по цене. Примерно в то же время появились и папиросы «Казбек», своего рода «премиум-класс» довоенного курева – в твердой картонке. А еще, пусть и в минимальных объемах, на фабрике возродили производство сигар. Впрочем, как можно понять, простые смертные этой продукции даже не видели.


Впереди была война и эпоха «Берклена», махорка «матрас моей бабушки» и скупые блокадные табачные пайки. Но это уже совсем другая история.

Profile

serh
Кормилицын Сергей Владимирович
Было время, - были тексты

Latest Month

November 2019
S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Page Summary

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com