Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

Здравствуйте, друзья и коллеги!

Рад приветствовать вас на этой страничке.

Что она собой представляет? Просто блог и ничего иного. С разговорами о кулинарии и гурманистических радостях, о пиве и самогоне, о путешествиях по России и за ее пределами, о лесных и водных походах, об истории и краеведении, о журналистике и, временами, о моих книжках. Всего по чуть-чуть, зато без занудства и с картинками. :-) Главное, тут не встретится ни пол-грана лжи. Разве что сказки иногда попадаются. :-)
Так что закуривайте трубку, придвигайте поближе стакан с глинтвейном, и вперед!

Если возникнут предложения о сотрудничестве, - буду рад прочесть ваше письмо по адресу ammes@ammes.ru, или в личных сообщениях. Ну, а о том, чем хорош этот блог в плане информационного партнерства, написано ТУТ

Искренне ваш,
Сергей Кормилицын
Collapse )

Владельцы бань и хозяин «России»

Яркий, охристой краски, с затейливым лепным декором и мансардами на крыше, дом 60 по набережной Мойки был всего лишь внешней стороной многообразного и разнонаправленного бизнеса петербургских купцов Николая и Ивана Соболевых. Как в переносном смысле, - так и в прямом: во дворах за этим приметным зданием у Красного моста располагались принадлежавшие домовладельцам Гороховые бани, которые пусть и не служили головным предприятием братьев, но приносили неплохой барыш. Целых шесть корпусов бань.



Надо сказать, что были братья купцами не родовитыми, а скоробогатыми – выходцами из крестьян Холмогорского уезда Архангельской губернии. Правда, крестьянами они были не крепостными, а государственными, - а это, как говорится, совсем другое дело. Государственный крестьянин имел право вести розничную и оптовую торговлю, выступать в суде, владеть заводами и фабриками, и даже приобретать в собственность землю. По-хорошему, единственное, чего он не мог – так это владеть крепостными. За все эти вольности казна получала денежный оброк – в пределах 10 рублей в год. В общем, никаких особых проблем не было в том, чтобы договориться с общиной, да отправиться на промысел, или заняться торговлей.

Первым это сделал старший брат, Николай. Сперва область его бизнес-интересов не распространялась за пределы родных краев, так что в собственности у него оказались лесопилка и известковый завод под Вытегрой. Но по ходу дела Соболев задумался о рынках сбыта. А что может быть в этом плане лучше, чем вечно строящаяся столица?! И он двинул покорять Петербург, где с 1844 года стал числиться 3-й гильдии купцом. Управлять основанными им предприятиями остался младший брат. Причем пока Николай налаживал торговые связи в городе на Неве, Иван к семейному делу добавил еще и торговлю хлебом: все равно обозы со стройматериалами в Петербург идут, - отчего бы не добавить к ним подводу-другую с зерном? Благо столица она такая, - все съест, сколько ни дай! И торговля эта постепенно выросла в оптовую.

За следующие десять лет бизнес сложился и развился настолько, что Николай Николаевич перестал справляться с ним в одиночку, - пришлось в 1854-м младшему брату тоже перебираться в столицу и записываться в купцы, поставив на предприятиях надежных управляющих. В это же примерно время Соболевы приобрели не сохранившийся до сегодняшнего дня дом 58 по набережной Мойки. А поскольку денег хватало, а неуемный характер требовал попробовать чего-нибудь новенького, то заодно – еще и находившиеся рядом бани, носившие имя Талевские – по имени владельца, купца Христофора Таля. Впрочем, это название вскоре забылось, и бани стали именоваться Гороховыми – по названию близлежащей улицы.

Еще лет за пять фирма разрослась настолько, что можно было подумать о расширении бизнеса уже до масштабов всей европейской части России. Поэтому Иван Соболев перебрался в Нижний Новгород, чтобы рулить хлебной торговлей оттуда. В Нижнем он приобрел три парохода, два десятка барж, выстроил себе дом, а рядом с ним, - правильно! – общественную баню, как в Петербурге. Очень уж ему понравилось это дело. Брат же его, оставшийся в столице, тоже не терял времени. В 1872 году на участке 60 по набережной Мойки он построил четырехэтажный дом по красной линии, отгородив его фасадом прибыльные, но не очень красивые банные корпуса.

Прежнее свое жилище по соседству Николай Николаевич превратил в доходный дом, а в новом здании открыл гостиницу «Россия», потратив на ее сооружение 120 000 рублей. Разумеется, известь для кладки стен и штукатурных работ поставлялась с его собственного завода под Вытегрой, а бревна для перекрытий и стропил – с его же лесопилки, - потому так дешево все и вышло.

«Россия» позиционировалась как «лучшая семейная гостиница» с завтраками и обедами. На первом этаже располагался буфет с выходом на набережную и подсобные помещения – кухня с кладовыми, прачечная и так далее, - на втором – банкетный зал, 6 номеров люкс и несколько попроще, хозяйская квартира и контора Соболева, а на третьем и четвертом – «номера для приезжающих», сдававшиеся посуточно. Отдельной лестницей отель соединялся с банями – номерным отделением для чистой публики, и более простым «тридцатикопеечным», - и с оборудованной мраморными ванными мыльней.

До самой своей смерти в 1892 году Николай Николаевич Соболев прожил в своей гостинице при банях, продолжая управлять созданной им многопрофильной компанией. Детей у него не было, младший брат Иван умер в 1878-м, а вдова и дочь брата столичной недвижимостью не дорожили, так что за семь лет до наступления нового века и гостиница, и бани были проданы новому владельцу.
А вот фирма оказалась сколочена настолько крепко, что исправно работала до самой революции и даже немного после.

Замок мечты и мечта о замке

Вне сомнения, дом 4 по улице Куйбышева, ранее носившей название Большая Дворянская, - одно из самых заметных зданий ближайших окрестностей. Этакое баронское поместье с квадратной воротной башней, витражами, коваными рыцарскими щитами и лавровыми венками. Настоящая мечта германского «фона», воплощенная в стиле модерн. Что, впрочем, не удивительно, так как владельцем особняка был Вильгельм Брант – российский купец с немецкими корнями, один из самых влиятельных представителей торгового сословия Петербурга.

(с)???

Приставки «фон», равно как и полагающегося к ней баронского титула у Вильгельма Бранта, разумеется, не было: прадедущка его был портовым маклером в Гамбурге – посредником, подыскивавшим подходящие корабли для тех или иных грузов, или, напротив, - фрахты для кораблей. Разумеется, старший сын маклера стал наследником его бизнеса, а вот младшему пришлось самому искать себе счастья. В 1802 году он приехал в Архангельск, чтобы стать портовым маклером в тамошнем порту. Однако оказалось, что в российских условиях деятельность эта отнюдь не так прибыльна. Осмотревшись, молодой немец принял решение заняться торговлей лесом. Для начала, разумеется, в роли посредника, потому что стартового капитала у него почитай что не было. Но дела пошли хорошо, и вскоре Брант младший стал не только купцом, но и владельцем нескольких лесопилок, потому что понимал, что доска и брус стоят дороже «кругляка».

Сын его – Эммануил отцовское предприятие расширил. К 1860 году семейные лесопилки превратились в настоящие заводы, выпускавшие практически весь ассортимент пиломатериалов, востребованный на рынке того времени, да еще вдобавок и поташ – щелок, на приготовление которого шла зола от сжигания отходов производства. А торговля расширилась необыкновенно: теперь Бранты торговали еще и зерном, пенькой, воском, салом. Головная контора фирмы базировалась в Петербурге, а отделения – во всех значимых портовых городах России.
В общем, наследство Вильгельм Брант, или, как его, - представителя уже второго поколения семьи, родившегося в России, называли иначе – Василий Эммануилович, получил богатое. Компании «Э.Г. Брант и компаньоны» принадлежали лесопильный завод на Охте и пристани со складами на Неве, предприятия на Вытегре, под Череповцом и в Кондопоге, Кривоезерский завод в Юрьевце. А поскольку наследником Василий Брант был рачительным, он изо всех сил старался диверсифицировать семейный бизнес. Так в портфеле фирмы появился контрольный пакет акций пивоваренного завода «Бавария» и ценные бумаги сразу нескольких российских железных дорог, а в личной собственности ее владельца – несколько виноградников во Франции и доли в паре крупных европейских пароходств.

Но вот чего Василию Эммануиловичу хотелось по-настоящему и всерьез, так это – сказки. Видимо, и правда, есть в немецком менталитете что-то такое, что, по меткому выражению Германа Раушнинга «каждый немец стоит одной ногой в Атлантиде». Сын купца и правнук портового маклера мечтал о семейной легенде. О том, как он оставит детям не только торговую империю, охватившую всю страну, но и фамильный замок, а то еще и дворянский титул. И мечта эта была вполне осуществимой. К началу ХХ века он уже был потомственным почетным гражданином, а, учитывая, сколько Бранты жертвовали на благотворительность и ассигновали на нужды государственные, до пожалования им дворянства оставался действительно один шаг. Замок же предстояло построить самому.

В 1909 году Василий Эмманулович этим занялся всерьез. Нанял одного из самых модных архитекторов того времени – Роберта Фридриха Мельцера, разумеется, тоже немца, и вкратце описал ему свое видение семейного гнезда. Мельцер впечатлился задачей, привлек к делу лучших декораторов и художников (над рисунками витражей, скажем, работал Петров-Водкин) и всего за год построил особняк, которому искренне завидовала вся немецкая община: небольшой замок, оборудованный по последнему слову техники – с горячим водоснабжением, паровым отоплением, электричеством и даже лифтом. А на заднем дворе располагались гараж, каретный сарай, конюшня, коровник, птичник, прачечная и так далее. В общем, получилось полностью самодостаточное поместье.

Прожить в нем семейству Брантов довелось недолго. Василий Эммануилович славился умением очень трезво оценивать обстановку и давать правильные прогнозы, что в отношении бизнеса, что в сфере политики. Поэтому летом 1917 года он со всеми домочадцами выехал в Париж, а до лета 1918-го успел вполне выгодно пораспродать большинство своей российской собственности. И жил, как говорят, еще очень долго и счастливо.

Чрево Петербурга

Конец XIX века был эпохой фирменных магазинов. Понятия бренда в его нынешнем смысле на ту пору, разумеется, еще не существовало, но сама идея, что за крупной торговой точкой, предлагающей товары не ординарные, но в чем-то исключительные, должны стоять имя и репутация конкретного человека – владельца торговой марки, - уже укоренилось в умах. Причем не только в отношении, к примеру, магазинов модной одежды, но и – в немалой степени стараниями братьев Елисеевых – в сфере торговли продуктами питания. Магазин петербургского купца Александра Николаевича Рогушина, открывшийся ровнехонько на рубеже веков в доме 11 по Большой Морской, был уж таким фирменным, что дальше просто некуда!

(с)???

На 1900-й год в столице Российской Империи было более 16 000 продуктовых магазинов. Конкуренция, как ни погляди, немалая. Сложно представить себе, чего только нельзя было отыскать на этих тысячах прилавков! Были среди них совсем мелкие лавочки и средней руки магазины, были гиганты, подобные Елисеевскому, и владельцы их в той или иной мере следили за качеством товара, подбирая поставщиков себе по чину и по размаху, подчас переманивая их друг у друга. Но, пожалуй, именно Александру Рогушину первому пришла в голову идея поставщиков не просто подбирать, а воспитывать, создавая свою собственную систему, «заточенную» на достижение максимального качества товаров.

Не было за Александром Николаевичем ни отцовского состояния, ни титулованных предков. Происходил он из весьма скромной мещанской семьи, у которой, строго говоря, ни гроша за душой лишнего не было. А потому все свое образование получал на практике, будучи с младых ногтей отправлен служить мальчиком на побегушках к одному из петербургских купцов. Мальчик оказался смышлен, расторопен, так что годам к двадцати выслужился до приказчика в одной из лавок, а там – и вовсе в личные помощники купца, потому что чуть ли не нюхом чуял все, как сейчас бы сказали, тенденции рынка и умел их предугадывать.

Как бы там ни было, а в еще вполне юном возрасте Рогушин был обладателем небольшого скопленного по полтинничку капитальца и бесценных знаний обо всей изнанке торговли продовольственным товарами, которым позавидовал бы иной воротила калибром много серьезнее и возрастом посолидней. Чтобы знания эти преумножить, он отправился на несколько лет в Европу, - посмотреть, как поставлено торговое дело в Лондоне и Париже. Поработал на вторых и третьих ролях в европейских крупных торговых предприятиях и вернулся на Родину специалистом совсем уже уникальным. Теперь можно было приступить к созданию собственного дела. Причем такого, какого столица еще не видела.

В первую очередь, даже еще до того, как оплатить вступление в купеческую гильдию, Рожков изучил список поставщиков, с которыми работали лучшие торговцы съестным в столице, и вышел с ними на контакт. Тем, кто занимался овощами, фруктами и ягодами, предложил жесточайшие условия по проценту брака и качеству взамен на закупочную цену чуть ли не вдвое более высокую, чем в среднем по столице. Тем, кто поставлял мясо, выставил требование придерживаться строго определенной системы откорма скота и тоже предложил невиданно высокую цену закупки. Договорился с теми, от кого зависели поставки спиртного и «колониальных товаров», выбрав лучших из лучших, сплошь поставщиков Императорского двора. И только сформировав для себя базу поставок, убедившись, что его ценник не перебьет никто из конкурентов, открыл свой магазин – «Торговый дом О’Гурмэ».


Вот он, Рогушин - на переднем плане, в шляпе-"котелке"

Заведение это было не из дешевых. Самые простые фрукты – яблоки, сливы, груши – стоили в новом магазине от 70 копеек до полутора рублей за фунт. Это при том, что за полтинник можно было пообедать в приличном трактире, а за два рубля – в хорошем ресторане. Зато качество товара было исключительным, а ассортимент поражал воображение. Бог ними, с ананасами, апельсинами и свежими кокосовыми орехами! Ассортимент мясных деликатесов, предлагавшихся Рогушиным был таким, что ему впору позавидовать и сегодня. Не говоря уже о том, что это вообще был первый в России магазин, созданный целенаправленно для торговли деликатесами. И, кстати, единственный, при котором работал санитарный врач, постоянно контролировавший качество товара.

Магазин на Большой Морской работал до самой революции. Александр Рогушин как-то ухитрялся выкручиваться, даже в условиях Первой мировой, добывая для своего торгового предприятия самые лучшие товары из возможных. А в конце 1916-го повесил на дверь замок и исчез. Сделав это, как все, что он делал в жизни, - очень вовремя.

Дворец предприимчивого юриста

Дом на углу Миллионной улицы и Мраморного переулка больше похож на дворец, чем на обычное городское здание. Его владельцем долгое время был сенатор, действительный тайный советник и городской голова Петербурга Владимир Ратьков-Рожнов. Впрочем, далеко не всегда он занимал такие высокие должности и отнюдь не с самого начала достиг столь высокой позиции в табели о рангах.

(c)???

Костромские дворяне, Ратьковы-Рожновы принадлежали к древнему роду и могли при желании вывести свое родословие хоть к самому Рюрику. Но особо зажиточным это семейство назвать было трудно. То есть, разумеется, были у него в собственности поместье, некоторое количество земли и привязанных к ней крепостных душ, был какой-то капиталец, но совсем невеликий. Поэтому отпрыска древнего рода – Владимира Александровича Ратькова-Рожнова по достижении соответствующего возраста отправили учиться на юридический факультет Санкт-Петербургского университета. Профессия, с одной стороны, «чистая», а с другой, при условии определенных умений и навыков, позволяющая сводить концы с концами, не ожидая лишний раз финансовой поддержки от папеньки с маменькой.

В 1857 году юный дворянин окончил юрфак со степенью «кандидата прав» и поступил на государственную службу. При этом место службы досталось ему весьма престижное - канцелярия Сената, - а вот должность – невысокая, всего-то помощник секретаря. Это по табели о рангах значило – коллежский секретарь с жалованием 62 рубля в месяц. И вот тут свежеиспеченному юристу повезло. Параллельно со своей основной службой он сумел устроиться на работу к знаменитому лесоторговцу Василию Громову, - купцу новой формации, миллионеру!

Видимо юридические советы молодого Ратькова-Рожнова были дельными, потому что буквально за несколько лет ему удалось превратиться из приглашенного юрисконсульта в управляющего всеми делами огромной торговой империи клана Громовых. Как следствие, и вознаграждение его выросло значительно. Настолько, что за следующие полтора десятка лет костромской дворянин стал владельцем полудесятка доходных домов в столице и обеспечил себе постоянные и весьма солидные денежные поступления. Да и карьеру он сделал достойную: сперва очень быстро дослужился до сенатского обер-секретаря, - то есть до чина коллежского советника с окладом в 208 рублей в месяц, а потом – и вовсе стал членом Санкт-Петербургской судебной палаты и действительным тайным советником. Полным генералом гражданской службы. Выше, как говорится, только звезды!

В 1874 году миллионер-покровитель Ратькова-Рожнова скончался. Наследник лесопромышленника – его младший брат Илья – к услугам юрисконсульта прибегал реже и советов его практически не слушался, а талантом Василия Громова извлекать прибыль из любой, даже внешне проигрышной ситуации, не обладал. И в результате меньше чем за пять лет спустил все доставшееся ему состояние, крепко запил и вскоре умер. Жалкие крохи, оставшиеся от некогда огромной торговой империи, оказались в распоряжении Владимира Ратькова-Рожнова. В частности достался ему дом-дворец на Миллионной, 7, перестроенный Ильей Громовым со всей доступной на ту пору роскошью всего несколько лет до того. История, как управляющий превратился в наследника, выглядит довольно «мутной», но судя по всему, все было в рамках закона.

В 1893 году Владимир Александрович достиг вершины своей карьеры, заняв должность городского головы Санкт-Петербурга. Он управлял городом на протяжение пяти лет, и покинул этот пост в феврале 1898-го по собственному желанию, поняв, что служба его стала тяготить. До 1912 года он счастливо жил в доме на Миллионной, сдавая часть его, выходящую на Неву, государственным учреждениям. И умер там же, окруженный любящей родней. В некрологе, опубликованном всеми столичными газетами, о нём писали: «Как общественный деятель покойный особо ценился за заботы о призрении бедных и в этой области заслужил себе всеобщие симпатии. Он состоял членом и жертвователем множества филантропических учреждений и во многих из них принимал виднейшее участие».

Дворец делового барона

Этот немалых размеров особняк расположен по двум адресам одновременно и числится по Английской набережной как дом 34, а по Галерной улице – как дом 33-35. Владелец здания занимающего целый квартал, был настолько зажиточным человеком, что мог позволить себе такую роскошь. Под крышей дома Сергея Павловича Дервиза умещались его собственное жилье, покои его матери, парадные залы, которые сделали бы честь иному дворцу и даже небольшой театр. Сергей Павлович очень любил музыку.



История семьи Дервизов настолько древняя, что просто теряется где-то во глубине веков, во временах, когда к имени ее представителей не прилагалось никаких «дер» и уж тем более «фон дер». Жители северной Германии, Визе были законопослушными в меру зажиточными бюргерами, - работы не чурались, от государственной службы не бегали, присягу курфюрсту не нарушали. Один из них даже ухитрился стать бургомистром вольного ганзейского города Гамбурга.

Коренной перелом в судьбе этого рода произошел в тот самый момент, когда российская императрица Елизавета, озабоченная отсутствием законного наследника престола, призвала пред свои светлы очи племянника – Карла Петера Ульриха Шлезвиг-Голштейн-Готторпского, будущего Петра III. С ним вместе из Голштинии прибыла к русскому двору целая толпа народа. В том числе – весьма толковый чиновник Иоанн Адольф Визе, служивший у юного наследника юстиц-советником. Вот ему-то будущий государь и пожаловал дворянство вместе с немецкой баронской приставкой. Впрочем, всего за несколько поколений «фон дер Визе» превратилось в «Дервиз», потомки титулованного голштинца перекрестились в православие, и зваться стали простыми русскими именами. Сергею Павловичу первый дворянин в его роду приходился прапрадедом.

За четыре поколения семья Дервизов стала не просто зажиточной, а буквально сверхбогатой. Основу состояния заложил отец Сергея Павловича, сколотивший немалый капитал на строительстве железных дорог. Но и сын его был не промах. Умело вкладывая доставшиеся в наследство деньги, он ухитрился стать одним из самых богатых людей Российской Империи. Так что дом на Галерной по его меркам даже предметом роскоши не являлся, - так, не более, чем жилищем, достойным потомка старинного рода.

Впрочем, деловые решения, которые принимал Сергей Дервиз, окружающих зачастую пугали. Опираясь исключительно на собственную интуицию, он вкладывал средства – не большие по его меркам, но пугающе огромные для остальных – в самые разные направления бизнеса – от постройки новых железных дорог до разработки никому не известных серебряных приисков. Разумеется, при этом он периодически попадал в ловушки, расставленные мошенниками, терял свои инвестиции и, хотя на фоне прибылей, которые Дервизу удавалось получать от других, более удачных вложений, потери были мизерными, вызывал суеверный ужас у всех окружающих. Да и вообще барон вел себя слишком по-деловому, не так, как по общему мнению пристало вести себя дворянину.

Слухи о том, что миллионер вот-вот разорится, сопровождали его на протяжение всей жизни и даже привели к тому, что над его состоянием дважды назначалась опека. То есть все бразды правления передавались кризисному управляющему из числа старших родственников. Была такая практика в Российской Империи, не позволявшая молодым повесам растрачивать накопленный родителями капитал. Но оба раза опека была снята: уж больно правильными оказывались сделанные Дервизом младшим бизнес-ходы. Основанные им Инзерский и Лаптышинский чугуноплавильные заводы работали исправно, приобретенные рудники и поместья приносили прибыль. А то, что при этом Сергей Павлович жертвовал немалые суммы на благотворительность, было, в конце концов, его личным делом. На этом фоне постройка гигантского дома-дворца на Галерной как-то потерялась, и даже слухов в столице особых не вызвала. Хотя о балах, концертах и выставках, происходивших под его крышей, судачили немало. Что там говорить, если в них принимали участие члены императорской семьи?

С интуицией у Дервиза, кстати, все, и правда, было в порядке. В отличие от большинства соотечественников, он хорошо понял, чем чреваты события 1905 года, аккуратно и без паники распродал все активы и в 1909 году уехал со всей семьей в захолустные на ту пору Канны, в тихое поместье на берегу моря. Где и пережил счастливо и революции, и Первую мировую.

Немножко банальностей о туристической журналистике ))

Прислали мне тут видео с прошлогоднего "Медиа-старта" - как я трепался про туристическую журналистику. Ну, что могу сказать. Я, конечно, зануда, поэтому в наличие - несколько повторов. Ну, и наговорил я, конечно, банальностей. Хотя, с другой стороны, все вроде правильно. Ну, что еще можно было исполнить на тему "Этнокультурная журналистика"? ;-)
В общем, оставлю это здесь, чтоб не потерялось. )



Русский свет, озаривший Европу

Что ни говори, а вторая половина позапрошлого века была временем света. Нет, в прямом смысле слова. Мир стремительно входил в эпоху электричества. Эдисон, Тесла, Гебель, Лодыгин и множество других ученых-экспериментаторов работали над новыми системами освещения. Но первым среди них был петербургский изобретатель Павел Николаевич Яблочков. Патент на электродуговую лампу – «свечу Яблочкова» он получил 23 марта 1876 года.

Как это обычно и случается, идея «свечи» пришла изобретателю в голову совершенно случайно, в ходе абсолютно другого, отвлеченного эксперимента, посвященного электролизу. Да и сам прибор представлял собой конструкцию невероятно простую: две клеммы-«подсвечника», два угольных стержня, разделенных прослойкой диэлектрика, и тонкая металлическая перемычка-стартер наверху. Если подать на клеммы напряжение, между стержнями загорается электрическая дуга, яркости которой хватает чтобы осветить не маленькую комнату. Стандартная «свеча» горела часа полтора. В общем, просто, как все гениальное.



Интересно другое: путь от идеи до изобретения оказался невероятно коротким. Менее года потребовалось ученому для того, чтобы собрать действующую модель осветительного прибора, обосновать принцип его работы и запатентовать новинку, причем, - что было сделано очень грамотно, - не где-нибудь, а в столице моды – Париже! Еще короче оказался путь от получения патента до первой публичной демонстрации «свечи». Уже 15 апреля все того же 1876 года на выставке физических приборов в Лондоне Павел Николаевич зажег четыре своих светильника, осветив ярким, чуть синеватым светом экспозицию парижской фирмы «Бреге», представителем которой он на ту пору являлся.

«Свечи Яблочкова» настолько впечатлили публику, что о них заговорили по всему миру. «Свет приходит к нам с севера, из России», «Россия – родина электричества», «Русский свет – чудо нашего времени» - это заголовки не из отечественных ура-патриотических изданий, а из прессы европейской, к нашей стране традиционно настроенной скептически. Меньше чем через полгода новомодными светильниками, заключенными в разноцветные стеклянные шары, были освещены лучшие парижские магазины, потом настала очередь Лувра, авеню де л’Опера, а в 1878 году «русский свет» воссиял на Всемирной выставке в Париже.

Одновременно нечто подобное происходило и в Лондоне. Там электрические огни загорелись на набережной Темзы, в Вест-индских доках, на мосту Ватерлоо, в отеле «Метрополь», еще в добром десятке локаций. А потом настала очередь Германии, Испании, Бельгии, Швеции, в Риме «свечами Яблочкова» осветили Колизей. Еще несколько лет, и в список покоренных российским изобретением городов вошли Калькутта, Мадрас, Сан-Франциско. И даже Петербург, где к новинкам отечественного происхождения всегда относились прохладно. А уже за ним – Москва, Нижний Новгород, Гельсингфорс, Киев, Одесса и так далее.

Это был однозначный триумф. Но Павлу Николаевичу было не до того. Право на производство электрических фонарей он передал «Генеральной компании электричества с патентами Яблочкова», львиная доля акций которой принадлежала фирме «Бреге» и российскому «Товариществу электрического освещения и изготовления электрических машин и аппаратов П. Н. Яблочков-изобретатель и Ко». А сам довольствовался весьма скромными по сравнению с прибылями обеих компаний роялти. Бизнес его не интересовал. Благодаря широкому распространению «свечей» у русского изобретателя появились деньги и время на новые исследования. Генератор и трансформатор переменного тока, электромагнит с плоской обмоткой, уникальная для своего времени система «дробления электричества», позволявшая создавать целые цепи из электродуговых «свечей», - список изобретений российского конструктора можно продолжать очень долго.

То, с какой скоростью и охватом распространился по миру «русский свет», просто поражает воображение. Ни одно другое изобретение в области электротехники этот рекорд до сих пор не побило. Но, как это часто бывает, мода оказалась скоротечна. И уже в середине 1880-х на смену «свечам» пришли вакуумные лампы. Более экономичные, хотя и не такие яркие.

Замок инженера

Этот аккуратный особнячок на Марата, 63 больше всего напоминает немецкий замок из иллюстраций к сказкам братьев Гримм: башенки, фигурные окна, массивный эркер, кованые решетки, картуши с вензелями. Собственно, такая ассоциация совершенно закономерна: хозяина этого дома звали Готфрид Курт Зигель, и родом он был из Саксонии - страны замков и замочков. Впрочем, поселившись в столичном Санкт-Петербурге, он «натурализовался», сменив имя на более привычное русскому уху – Карл Богданович.

(с)???

Родившийся в Лейпциге весной 1852 года, Готфрид Курт Зигель был юношей, подающим большие надежды, - упорным в учебе и, как сейчас сказали бы, нацеленным на результат. Избрав для себя профессию инженера, всю первую половину своей жизни он посвятил образованию, причем подошел к делу серьезно, так, что в возрасте чуть старше 25 лет уже стал серьезным специалистом в области проектирования коммунальных сетей – водо- и газопроводов, электроснабжения и так далее. С этим богатым интеллектуальным багажом, а также со скромной суммой денег, доставшейся ему от родителей, он и отправился в середине 1870-х в столицу Российской империи, город на Неве, только-только начавший осваивать европейские новшества – центральное отопление, электрическое освещение и канализацию.

Любой стартап требует тщательного планирования. Задумав открыть механическую мастерскую, Курт Зигель долго присматривался к разным участкам на окраинах города. Нужно было выбрать такой, чтобы был он с одной стороны, не дорог, а с другой – находился не слишком далеко. Участок между Ямской и Николаевской улицами (Достоевского и Марата), где раньше располагались огороды купчихи Марии Сидоровой, снабжавшие овощами и зеленью чуть ли не половину питерских зеленных лавок, этим требованиям соответствовал вполне. Первые постройки механической мастерской были, разумеется, весьма скромными, а сама мастерская была невелика. Но, во-первых, переоборудование домов по последнему слову техники было делом модным, а во-вторых, сам Зигель оказался, судя по всему, неплохим продажником, так что заказы сыпались один за другим. Всего через 10 лет инженер, ставший по тогдашним российским правилам, купцом первой гильдии, приступил к строительству собственного дома на Николаевской улице. А львиную долю остального участка заняли новенькие заводские корпуса. Контора и магазин выходили на Ямскую, а производственные помещения располагались в глубине квартала. Автором проекта особняка и завода стал Иероним Китнер, один из основоположников «кирпичного» стиля в питерской городской застройке.

Предприятие, выросшее из механических мастерских, оказалось весьма серьезным. Достаточно сказать, что это был очень сильный конкурент компании Сименс, отличавшейся агрессивной маркетинговой политикой. И заказы у Зигеля были соответствующие. В 1886 году его компания прокладывала телефонные сети в Ростове на Дону, в 1993-94-м - электрифицировала дома и улицы Краснодара, носившего тогда имя Екатеринодар, примерно в то же время – запускала электростанцию в Новороссийске и переводила на электропривод местный портовый элеватор. Это не говоря еще об участии «Акционерного общества К. Зигеля» в создании системы канализации северной столицы. До сих пор в старых кварталах Петербурга встречаются литые чугунные крышки канализационных люков, маркированные логотипом его компании. А в старых квартирах нет-нет, да и встретится чугунная «зигелевская» ванна. Основной капитал компании в период ее наивысшего расцвета составлял 2 500 000 рублей.

Разумеется, став человеком влиятельным в бизнесе, Карл Богданович не мог отказать себе в удовольствии приобрести также влияние и в политике. К какой из масонских лож того времени он принадлежал, теперь уже, наверное, и не выяснить, но в декоре его особняка и даже заводских корпусов присутствует символика, не то, что намекающая, а откровенно демонстрирующая, что здания эти принадлежат человеку, далеко не последнему в масонских кругах. Впрочем, кроме такого прозрачного намека, об этой стороне жизни петербургского инженера ничего не известно.

Бизнес, пусть даже самый успешный, был делом нервным и беспокойным во все времена. Достигнув к 56 годам успеха, о котором даже не мог мечтать в юности, инженер Зиглер умер от профессиональной болезни гиперответственных людей - стенокардии. Его жена Евгения и сын Адам, похоронив мужа и отца на Смоленском кладбище, вскоре покинули Россию. Вернулись в Саксонию, в Дрезден, избежав участия в революционных событиях 1917-го.
Очень, надо сказать, вовремя.

Вел за корону смертный бой со львом единорог )

Вообще, я ожидал, что картинка, которую я увидел на Дворцовой одним прекрасным днем этой осени...


...выльется во что-то вот такое:



:-)))
Но, как ни печально, ничего такого не произошло. Зато прыщавый юноша, скрывающийся под шкурой единорога, бодро прискакал клянчить у меня бабла за то, что я сфотографировал эту эпическую сходку. :-) Бабла ему, бедненькому, не обломилось. Жалко терпилу-хитрилу. :-)) Пусть туристов трясет, а не журналистов. :-))

А кадр получился отличный. Этакое торжество идеи маскотов, бессмысленных и беспощадных. :-)