Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

Здравствуйте, друзья и коллеги!

Рад приветствовать вас на этой страничке.

Что она собой представляет? Просто блог и ничего иного. С разговорами о кулинарии и гурманистических радостях, о пиве и самогоне, о путешествиях по России и за ее пределами, о лесных и водных походах, об истории и краеведении, о журналистике и, временами, о моих книжках. Всего по чуть-чуть, зато без занудства и с картинками. :-) Главное, тут не встретится ни пол-грана лжи. Разве что сказки иногда попадаются. :-)
Так что закуривайте трубку, придвигайте поближе стакан с глинтвейном, и вперед!

Если возникнут предложения о сотрудничестве, - буду рад прочесть ваше письмо по адресу ammes@ammes.ru, или в личных сообщениях. Ну, а о том, чем хорош этот блог в плане информационного партнерства, написано ТУТ

Искренне ваш,
Сергей Кормилицын
Collapse )

Приметы эпохи )

В последний раз я вот такую ленточку с подобной надписью видел в немецком отеле. Поперек унитаза была натянута, тоже по диагонали. :) А теперь вот на такси ее рисуют. :-) Коронавирус вносит свои правки в окружающий мир. :-)))


Усадьба купца-благотворителя

Сегодня о былой роскоши усадьбы купца Прокопия Пономарева в Волынкиной деревне близ Нарвской заставы напоминают лишь несколько разрозненных зданий по адресу улица Калинина, 8. А некогда это был роскошный загородный дом, гостить в котором не считали зазорным и царедворцы, и художники, и поэты. Благо был Прокопий Иванович человеком хлебосольнейшим и благодушным.



Родом Пономарев из города Любим Ярославской губернии, причем купцом он был, что называется, потомственным. Батюшка его Иван Иванович у себя в городе был персоной преважнейшей и авторитетной – входил в 1-ю гильдию и с гордостью носил звание почетного гражданина. Дело свое Пономарев старший планировал передать первенцу, а младшему сыну, как только тот вошел в возраст чуть за двадцать, выдал хорошую сумму на обзаведение, да отправил искать счастья куда-нибудь подальше от Ярославля, не желая, чтобы сыновья его стали друг другу конкурентами. Прокопий Иванович подумал, подумал, да и решил поехать в Петербург. Дело было в самом конце правления Екатерины II.

Деловой сметки купеческому сыну было не занимать. Осмотревшись в столице, он принял решение сосредоточиться на том, что пользовалось наибольшим спросом – колониальных товарах. Иначе говоря, пищевом импорте. В первую очередь – чае и сахаре. Чай, который на ту пору в народе именовали «кантонкой», поставлялся, как явствует из названия, напрямую из Китая. И мухлевали при этом ужасно, разбавляя заморскую траву в лучшем случае «капоркой» - сушеным иван-чаем, - а то и вовсе крашеным сажей сеном, или спитой заваркой. Домухлевались в итоге до того, что «капорку» специальным распоряжением вовсе объявили вне закона, но это было уже потом, в 1830-х.

Был молодой купец кристально честным торговцем, или тоже грешил продажей контрафакта, теперь не выяснишь, но разбогател он феноменально быстро. Впрочем, стартовый капитал у него был приличным, а на колониальных товарах «поднимались» многие. К тому же Пономарев постоянно расширял ассортимент и вскоре добавил в него такую позицию, как экзотические красители для тканей. А они стоили в ту пору огромных денег. В общем, десяти лет не минуло, как искатель счастья превратился в весьма зажиточного человека, обзавелся домом в Троицком переулке, который сегодня мы знаем как улицу Рубинштейна, и усадьбой в Волынкиной деревне. Вот тут вот и пришла ему в голову светлая мысль, что не все товары нужно везти издалека, а, скажем, сахар можно производить на месте. И купец сделался сахарозаводчиком, да таким успешным, что пономаревская продукция загремела на всю Россию.

К чести Прокопия Ивановича нужно сказать, что, обретя нешуточное богатство, он не зазнался, не стал карикатурным купчиной. Напротив, новоявленный сахарозаводчик прославился как неутомимый благотворитель. Причем речь не идет о стандартных жертвованиях на больницы и приюты, точнее, идет не только о них. В 1812-м он на свои средства закупал для армии продовольствие и боеприпасы, да еще и внес в казну «на нужды обремененного войной Отечества» 15 000 рублей, сумму по тем временам немалую. Еще столько же выделил он двенадцать лет спустя, в помощь жителям столицы, пострадавшим от наводнения 1824 года. Того самого, что Пушкин описывал в «Медном всаднике». Не говоря уже о том, сколько денег передавалось в помощь больным и малоимущим, арестантам и сиротам, причем не только в Петербурге. Поддержать финансово погорельцев в Казани, или пострадавших от пожаров в Гамбурге было для Пономарева совершенно обычным делом. А помимо того он был членом «Общества попечительного о тюрьмах и разбора и принятия нищих», попечителем Императорского Человеколюбивого общества и нескольких петербургских больниц, почётным членом Медико-филантропического комитета и так далее. В общем-то, как благотворитель он и прославился более всего.

А еще он, как мог, помогал молодым предпринимателям, только-только начинавшим свой бизнес. В частности, успехом своих начинаний ему был обязан сахарозаводчик Иоганн Георг (или по-нашему – Леопольд Егорович) Кёниг, да и молодой предприниматель Генрих Шлиман, несколько позже прославившийся раскопками Трои, не раз обращался к нему за советом и помощью. И таких случаев было немало.

Надо сказать, что благотворительская деятельность Пономарева была оценена по достоинству. И дело тут не только в многочисленных орденах, врученных ему за деятельнейшее участие в развитии Российской Империи – Станиславе 2-й степени, Владимире 3-й, Анне, медали «За беспорочную службу», - или перстне с бриллиантами, врученном ему лично императором Николаем I. Даже не в том дело, что Прокопий Иванович стал одним из первых российских купцов, получивших потомственное дворянство, хотя мимо такого факта ни за что не пройдет ни один биограф. А в том, что был он персоной настолько значимой, что художник Григорий Чернецов, создавая картину «Парад по случаю окончания военных действий в Царстве Польском 6 октября 1831 года на Царицыном лугу», изобразил купца Пономарева рядом с самыми значимыми для нас персонажами того времени – Пушкиным, Гнедичем, Крыловым, Жуковским. Право же, чтобы заслужить такое соседство, нужно было сделать в своей жизни немало.

Кавказский Баден-Баден

Было время, когда слово «курорт» звучало исключительно по-европейски и подразумевало под собой что-то, предполагавшее длительное путешествие к цели – ваннам Карлсбада, термальным источникам Бад Эмса или железистым водам Форж-лез-О. Исключительно за рубеж, потому что какие же, право, курорты у родных осин?! Нет, конечно, царь Петр продвигал изо всех сил Марциальные воды, но стоило самодержцу покинуть сей мир, - и северный курорт пришел в запустение и был забыт. Казалось бы, предана забвению и сама мысль об устройстве курортов в пределах Российской Империи. Но 24 апреля 1803 года был опубликован рескрипт Александра I «О признании государственного значения Кавказских Минеральных Вод и необходимости их устройства», и все завертелось! Этот день можно, по-хорошему, считать днем рождения всей отечественной курортной индустрии.



Надо сказать, что к тому времени о лечебных качествах минералки, текущей по склонам кавказских гор вблизи Эльбруса, знали уже почти век. Мало того, к моменту публикации исторического рескрипта «кислые воды» уже несколько лет использовались в медицинских целях, для лечения военнослужащих частей Кавказской линии – гарнизонов русских крепостей на границе Империи. И, похоже, успешно использовались.

Развитие курортного района началось практически сразу же после выхода в свет царского указа. Благо командовала тем регионом военная администрация, а армейская дисциплина двоякого толкования распоряжений начальства не предусматривает: сказано, что необходимо «устроить» курорт, - значит так и будет сделано! Правда, года на четыре дело «подзависло», поскольку до 1808 года в тех местах свирепствовала чума, да такая суровая, что окрестные горские аулы чуть ли не полностью повымерли. Но зато как только моровое поветрие миновало, - дело пошло на лад: за сезон 1809 года на водах побывала почти сотня человек из числа военных и не последнего разбора столичного дворянства. Оно и понятно: ни в Карлсбад, ни в Эмс при тогдашней обстановке в Европе ехать совсем не хотелось, - было неясно, что еще выкинет этот безумный маленький корсиканец, только что захвативший Вену!



Вернувшись в столицу, посетители курорта в таких преувеличенных красках расписали свое пребывание на водах, целебные свойства источников, экзотическую природу и прочие прелести посещенных ими мест, что на следующий год число курортников удвоилось, а дальше стало расти просто стремительно. Кавказские минеральные воды входили в моду. При источниках срочно строились купальни и павильоны, создавалась сопутствующая инфраструктура, так что не прошло и десятка лет, как дикие прежде места стали почти столь же благоустроенными, как средний европейский водный курорт. Только намного более многопрофильный, потому что помимо вод «кислых» вскоре были открыты и введены в обиход воды «железные» и «сернистые», а за ними – и лечебные грязи.

Для управления всем этим многообразным хозяйством была учреждена государственная должность «главного смотрителя вод», а за строительством в пределах курорта надзирала специально созданная комиссия, приглашавшая архитекторов – как отечественных, так и модных зарубежных, - утверждавшая все проекты и продумывавшая разнообразные аттракционы и увеселения для отдыхающих. Так, скажем, буйной фантазии членов комиссии мы можем быть благодарны за «раскрутку» одной из самых известных достопримечательностей Пятигорска – «Провала». Вообще-то местные жители называли эту карстовую воронку не иначе, как «адская бездна», и считали, что в ней живет не то черт, не то дракон, но решением комиссии над ней был воздвигнут помост, на котором любители пощекотать себе нервы отплясывали кадриль и другие модные в ту пору танцы.



В общем, к 1841 году, когда в Пятигорске появился всем известный поручик Лермонтов, кавказский минеральный курорт уже гремел на всю Россию, во многом затмевая по размаху и уровню сервиса европейские аналоги. И, - отметим! – принося в казну немалую прибыль.

Ну, а дальше курорты начали открываться один за другим, формируя целый сектор рынка околомедицинских услуг: Старая Русса, Геленжик, Анапа, Евпатория, сочинская Мацеста, далее – везде. Так что 24 апреля можно с полным основанием налить в бокал искрящегося нарзана и поднять тост за курорты России.

Владельцы бань и хозяин «России»

Яркий, охристой краски, с затейливым лепным декором и мансардами на крыше, дом 60 по набережной Мойки был всего лишь внешней стороной многообразного и разнонаправленного бизнеса петербургских купцов Николая и Ивана Соболевых. Как в переносном смысле, - так и в прямом: во дворах за этим приметным зданием у Красного моста располагались принадлежавшие домовладельцам Гороховые бани, которые пусть и не служили головным предприятием братьев, но приносили неплохой барыш. Целых шесть корпусов бань.



Надо сказать, что были братья купцами не родовитыми, а скоробогатыми – выходцами из крестьян Холмогорского уезда Архангельской губернии. Правда, крестьянами они были не крепостными, а государственными, - а это, как говорится, совсем другое дело. Государственный крестьянин имел право вести розничную и оптовую торговлю, выступать в суде, владеть заводами и фабриками, и даже приобретать в собственность землю. По-хорошему, единственное, чего он не мог – так это владеть крепостными. За все эти вольности казна получала денежный оброк – в пределах 10 рублей в год. В общем, никаких особых проблем не было в том, чтобы договориться с общиной, да отправиться на промысел, или заняться торговлей.

Первым это сделал старший брат, Николай. Сперва область его бизнес-интересов не распространялась за пределы родных краев, так что в собственности у него оказались лесопилка и известковый завод под Вытегрой. Но по ходу дела Соболев задумался о рынках сбыта. А что может быть в этом плане лучше, чем вечно строящаяся столица?! И он двинул покорять Петербург, где с 1844 года стал числиться 3-й гильдии купцом. Управлять основанными им предприятиями остался младший брат. Причем пока Николай налаживал торговые связи в городе на Неве, Иван к семейному делу добавил еще и торговлю хлебом: все равно обозы со стройматериалами в Петербург идут, - отчего бы не добавить к ним подводу-другую с зерном? Благо столица она такая, - все съест, сколько ни дай! И торговля эта постепенно выросла в оптовую.

За следующие десять лет бизнес сложился и развился настолько, что Николай Николаевич перестал справляться с ним в одиночку, - пришлось в 1854-м младшему брату тоже перебираться в столицу и записываться в купцы, поставив на предприятиях надежных управляющих. В это же примерно время Соболевы приобрели не сохранившийся до сегодняшнего дня дом 58 по набережной Мойки. А поскольку денег хватало, а неуемный характер требовал попробовать чего-нибудь новенького, то заодно – еще и находившиеся рядом бани, носившие имя Талевские – по имени владельца, купца Христофора Таля. Впрочем, это название вскоре забылось, и бани стали именоваться Гороховыми – по названию близлежащей улицы.

Еще лет за пять фирма разрослась настолько, что можно было подумать о расширении бизнеса уже до масштабов всей европейской части России. Поэтому Иван Соболев перебрался в Нижний Новгород, чтобы рулить хлебной торговлей оттуда. В Нижнем он приобрел три парохода, два десятка барж, выстроил себе дом, а рядом с ним, - правильно! – общественную баню, как в Петербурге. Очень уж ему понравилось это дело. Брат же его, оставшийся в столице, тоже не терял времени. В 1872 году на участке 60 по набережной Мойки он построил четырехэтажный дом по красной линии, отгородив его фасадом прибыльные, но не очень красивые банные корпуса.

Прежнее свое жилище по соседству Николай Николаевич превратил в доходный дом, а в новом здании открыл гостиницу «Россия», потратив на ее сооружение 120 000 рублей. Разумеется, известь для кладки стен и штукатурных работ поставлялась с его собственного завода под Вытегрой, а бревна для перекрытий и стропил – с его же лесопилки, - потому так дешево все и вышло.

«Россия» позиционировалась как «лучшая семейная гостиница» с завтраками и обедами. На первом этаже располагался буфет с выходом на набережную и подсобные помещения – кухня с кладовыми, прачечная и так далее, - на втором – банкетный зал, 6 номеров люкс и несколько попроще, хозяйская квартира и контора Соболева, а на третьем и четвертом – «номера для приезжающих», сдававшиеся посуточно. Отдельной лестницей отель соединялся с банями – номерным отделением для чистой публики, и более простым «тридцатикопеечным», - и с оборудованной мраморными ванными мыльней.

До самой своей смерти в 1892 году Николай Николаевич Соболев прожил в своей гостинице при банях, продолжая управлять созданной им многопрофильной компанией. Детей у него не было, младший брат Иван умер в 1878-м, а вдова и дочь брата столичной недвижимостью не дорожили, так что за семь лет до наступления нового века и гостиница, и бани были проданы новому владельцу.
А вот фирма оказалась сколочена настолько крепко, что исправно работала до самой революции и даже немного после.

Мои редакции

Пожалуй, пора запустить серию статей о редакциях, в которых мне довелось работать. В конце концов, через буквально копейки времени два червонца стукнет с момента, когда я впервые начал работать в СМИ. Что уж там, не планировал я изначально быть журналистом. Не моя в том вина. Потому как первоначально очень мне хотелось быть ученым и, - мало того, - популяризатором науки. Исторической, само собой разумеется. :-)) Так что это будет два червонца лет с момента коренного, так сказать, перехода, а не просто с момента смены профессии.
В общем, запущу я, пожалуй, серию очеркушек коротеньких, так или иначе посвященных моим редакциям. Чтобы никому не было обидно, - а обидно непременно будет, - и никому не было слишком уж тщеславно, - а будет и так, - все названия и фамилии с именами, будут изменены. Ну, а если кто кого узнает, - тот сам себе злобный Буратино. Как минимум, потому, что я специально все маскировал, и нехрен дешифровывать. :-)
В общем, поехали! :-))

Еще до всяких редакций

Надо сказать, что к осени 1999 года, когда я впервые переступил порог газетной редакции, я не был в отношении публикации печатных текстов, так сказать, совсем уж табула раса. Штука в том, что к тому времени ваш покорный слуга издавал забавный альманах под названием "Вестник всеобщей истории". В целом и общем этот самый альманах, а, точнее, сборник научных публикаций студентов и аспирантов, мы задумали с однокурсниками несколькими годами раньше. И, справедливости ради, нужно сказать, что изначально практическая реализация идеи этого сборника принадлежала не мне.

Моя прекрасная однокурсница Анна-Мария Термитова услышала на одной из студенческих наших посиделок мои сетования относительно того, что на русской кафедре СНО собственный сборник издает, а нам вот такой вот штуки здорово не хватает, и загорелась мыслью это дело реализовать. Ну, и взялась за дело. Будучи барышней энергичной и инициативной, - собрала наших однокурсников, стряхнула с них тексты и какое-то по моим нынешним представлениям ничтожное, а по тогдашним - приемлемое количество денег, отыскала юношу, который эти самые тексты сверстал в сборник (в ворде, ага, даже не в "пижамкере"!), и даже придумала сборнику обложку, нахально зафуздячив на нее шестнадцатиугольную звезду-печать, выдернутую из раздела "автокартинок" Ворда 2.0. :-) Получилось издание с неуклюжим названием "Вестник всеобщей истории". Ну, потому что кафедра у нас была "Всеобщей истории", ага. Запала ее хватило, правда, только на один выпуск, но начало было положено.


1997 год. Собственно, в кадре пятеро из шестерых - авторы "Вестника всеобщей истории". Какая-то очередная вечерина у нас с Аленушкой дома.

Никогда не забуду, как я поехал, заботливо прижимая к груди дискетку 3,5 дюйма с версткой сборника (прикиньте, на ту пору верстка сборника в почти 120 страниц с картинками влезала на дискету!) в университетскую типографию в Петергофе. Вашу машу! Я никогда ничего подобного не делал, ничего не печатал, компУктерными программами не пользовался, так что на момент весны 1995-го все эти дела были для меня чем-то сродни магии. Черной, само собой разумеется. В общем, приехал я в эту самую типографию, отдал дискетку очень важному лысому дядьке и спросил, не будет ли оный дядька так любезен указать тираж нашего сборника в 999 экземпляров при том, что заказывали мы печать всего лишь сотни. Лысый дядька покивал головой, запихнул дискету в дисковод и... Она отказалась читаться. Ну, точнее, выдала вместо макета верстки крякозябры какие-то. Дальше мне прочли лекцию о том, как нельзя настолько пофигистично относиться к носителям информации, которые готовы перемагнититься даже от кошачьего чиха, и о том, что вот это вот явно и произошло. Это теперь я понимаю, что в типографии на компах стоял голимый Ворд 1.0, так что наш макет тупо не читался. А тогда я уехал домой посрамленный. Поверив, конечно.

Ну, что делать? Приехал снова через несколько дней с макетом, сохраненным в нескольких версиях. На трех дискетах, одна из которых была завернута в фольгу. Так что сборник в итоге напечатали. Указав, однако, тираж не 999, а 100 экземпляров. Попытался ваш покорный слуга возбухнуть, что, де, просил же, - и получил в ответ адовую истерику на тему того, что "вы хотите украсть денег, обмануть кого-то, но я вам не пособник!!!" В исполнении здорового лысого дядьки это выглядело эпично. )) Пришлось согласиться, благо он все уже напечатал. Я понимаю, что о моей просьбе он просто забыл. Но никогда прежде и после я не видел такого могучего отыгрыша с пусканием пены изо рта и попытками немедленно позвонить в ОБХСС, которого на ту пору уже не существовало. В общем, браво тебе, лысый дядька, живи с миром.

Это было начало. Моментального продолжения не последовало, так как никто из нас не был готов тратить на него время, да и бабки тоже. Но в 1997 году я поступил на аспирантуру и осознал, что мне предстоит искать сколько-нито журналов для публикации научных работ в числе, необходимом для защиты. Хм... И что же, им всем платить бабки? ) За каждую публикацию? А у меня уже на ту пору было вполне сложившееся убеждение, что за публикацию моих текстов должны платить мне, а не я. :-)
А время было прекрасное, когда требований к изданиям научных публикаций не было практически никаких, - был бы ISBN и ББК. Ваш покорный слуга быстренько сговорился с завкафом, товарищем э... Портянковым, которому студенческо-аспирантская активность на кафедре была нужна для отчетности позарез, и с товарищем полковником Втораком из Технополического университета, который заведовал тамошней типографией, да начал издавать "Вестник всеобщей истории", ничтоже сумняшеся заявляя, что издание существует уже с 1995-го. Ни слова же лжи, не правда ли? А зато авторитет какой-то есть. Тем паче, что все под эгидой кафедры, даром, что без ее участия вовсе.

Справедливости ради, не было в том никакого обмана, потому как сборник выходил, публикации авторам засчитывались, Вторак получал свои бабки за печать, барышня Таня, которая мне верстала сборник, - тоже (причем, как я сейчас уже понимаю, по тройной примерно ставке, исходя из среднегородских цен, что не мешало ей, впрочем, бухтеть о том, как сложной ей все это делать), а Портянков исправно отчитывался о студенческой работе на кафедре, формально числясь научным редактором "Вестника", а по делу - ни разу не прочитав его от корки до корки. Так что все были при делах, статьи, - не могу не подчеркнуть, - публиковались очень приличные, так как совсем уж кастанедовщину и фоменковщину я отсеивал на входе, деньги авторов тратились четко на издание (ни рубля ваш покорный слуга с этого дела не срубил), и все получали свой "интерес" в виде научных публикаций. Сколько там защит получилось на этих публикациях основанных, - ух! :-))

В 2000-м я диссер свой защитил, еще полгодика поиздавал сборник по инерции, а потом передал бразды правления другому аспиранту - Балдислову Недорослеву, который "Вестник" успешно похоронил в кратчайшие сроки, тупо не сумев организовать работу.
В общем, это и было моим первым изданием. Не СМИ, разумеется, но вполне себе периодическим и солидным. Даром, что тираж (не указанный, а реальный) никогда не поднимался выше 1000 экземпляров в хороший период. )))))

Ну, а в 2001-м ваш покорный слуга свалил нафиг из вуза, провожаемый словами Портянкова о том, что де, предателей обратно на этой кафедре не берут. Очень ему нравилось, что я на кафедре работал по договору подряда, на гонорарах одних без оклада, да еще сборник издавал, и много чего еще по мелочи делал. А когда взял, да и свалил, мерзавец, - то как же меня было предателем не назвать?! ;-) Ну, справедливости ради, терпеть работу за копейки совсем уже сил не было. Между тем, сколько я ни просил меня в штат взять, Портянков надувал щеки и рассказывал, как я этого еще не заработал, потому что только лучшие могу стать сотрудниками кафедры и так далее. :-))) С моим уходом пришлось ему другого дурака искать, а это сложно было уже в ту пору, - более молодые кадры все были намного меркантильнее, чем ваш покорный слуга. :-))) С той поры я там и не появлялся, потому как считался персоной нон грата. А ушел я, собственно, в СМИ. Так что следующей главой будет рассказ про редакцию газеты эмммм.... Ну, скажем, "Новости". ))

Замок мечты и мечта о замке

Вне сомнения, дом 4 по улице Куйбышева, ранее носившей название Большая Дворянская, - одно из самых заметных зданий ближайших окрестностей. Этакое баронское поместье с квадратной воротной башней, витражами, коваными рыцарскими щитами и лавровыми венками. Настоящая мечта германского «фона», воплощенная в стиле модерн. Что, впрочем, не удивительно, так как владельцем особняка был Вильгельм Брант – российский купец с немецкими корнями, один из самых влиятельных представителей торгового сословия Петербурга.

(с)???

Приставки «фон», равно как и полагающегося к ней баронского титула у Вильгельма Бранта, разумеется, не было: прадедущка его был портовым маклером в Гамбурге – посредником, подыскивавшим подходящие корабли для тех или иных грузов, или, напротив, - фрахты для кораблей. Разумеется, старший сын маклера стал наследником его бизнеса, а вот младшему пришлось самому искать себе счастья. В 1802 году он приехал в Архангельск, чтобы стать портовым маклером в тамошнем порту. Однако оказалось, что в российских условиях деятельность эта отнюдь не так прибыльна. Осмотревшись, молодой немец принял решение заняться торговлей лесом. Для начала, разумеется, в роли посредника, потому что стартового капитала у него почитай что не было. Но дела пошли хорошо, и вскоре Брант младший стал не только купцом, но и владельцем нескольких лесопилок, потому что понимал, что доска и брус стоят дороже «кругляка».

Сын его – Эммануил отцовское предприятие расширил. К 1860 году семейные лесопилки превратились в настоящие заводы, выпускавшие практически весь ассортимент пиломатериалов, востребованный на рынке того времени, да еще вдобавок и поташ – щелок, на приготовление которого шла зола от сжигания отходов производства. А торговля расширилась необыкновенно: теперь Бранты торговали еще и зерном, пенькой, воском, салом. Головная контора фирмы базировалась в Петербурге, а отделения – во всех значимых портовых городах России.
В общем, наследство Вильгельм Брант, или, как его, - представителя уже второго поколения семьи, родившегося в России, называли иначе – Василий Эммануилович, получил богатое. Компании «Э.Г. Брант и компаньоны» принадлежали лесопильный завод на Охте и пристани со складами на Неве, предприятия на Вытегре, под Череповцом и в Кондопоге, Кривоезерский завод в Юрьевце. А поскольку наследником Василий Брант был рачительным, он изо всех сил старался диверсифицировать семейный бизнес. Так в портфеле фирмы появился контрольный пакет акций пивоваренного завода «Бавария» и ценные бумаги сразу нескольких российских железных дорог, а в личной собственности ее владельца – несколько виноградников во Франции и доли в паре крупных европейских пароходств.

Но вот чего Василию Эммануиловичу хотелось по-настоящему и всерьез, так это – сказки. Видимо, и правда, есть в немецком менталитете что-то такое, что, по меткому выражению Германа Раушнинга «каждый немец стоит одной ногой в Атлантиде». Сын купца и правнук портового маклера мечтал о семейной легенде. О том, как он оставит детям не только торговую империю, охватившую всю страну, но и фамильный замок, а то еще и дворянский титул. И мечта эта была вполне осуществимой. К началу ХХ века он уже был потомственным почетным гражданином, а, учитывая, сколько Бранты жертвовали на благотворительность и ассигновали на нужды государственные, до пожалования им дворянства оставался действительно один шаг. Замок же предстояло построить самому.

В 1909 году Василий Эмманулович этим занялся всерьез. Нанял одного из самых модных архитекторов того времени – Роберта Фридриха Мельцера, разумеется, тоже немца, и вкратце описал ему свое видение семейного гнезда. Мельцер впечатлился задачей, привлек к делу лучших декораторов и художников (над рисунками витражей, скажем, работал Петров-Водкин) и всего за год построил особняк, которому искренне завидовала вся немецкая община: небольшой замок, оборудованный по последнему слову техники – с горячим водоснабжением, паровым отоплением, электричеством и даже лифтом. А на заднем дворе располагались гараж, каретный сарай, конюшня, коровник, птичник, прачечная и так далее. В общем, получилось полностью самодостаточное поместье.

Прожить в нем семейству Брантов довелось недолго. Василий Эммануилович славился умением очень трезво оценивать обстановку и давать правильные прогнозы, что в отношении бизнеса, что в сфере политики. Поэтому летом 1917 года он со всеми домочадцами выехал в Париж, а до лета 1918-го успел вполне выгодно пораспродать большинство своей российской собственности. И жил, как говорят, еще очень долго и счастливо.

Дворец делового барона

Этот немалых размеров особняк расположен по двум адресам одновременно и числится по Английской набережной как дом 34, а по Галерной улице – как дом 33-35. Владелец здания занимающего целый квартал, был настолько зажиточным человеком, что мог позволить себе такую роскошь. Под крышей дома Сергея Павловича Дервиза умещались его собственное жилье, покои его матери, парадные залы, которые сделали бы честь иному дворцу и даже небольшой театр. Сергей Павлович очень любил музыку.



История семьи Дервизов настолько древняя, что просто теряется где-то во глубине веков, во временах, когда к имени ее представителей не прилагалось никаких «дер» и уж тем более «фон дер». Жители северной Германии, Визе были законопослушными в меру зажиточными бюргерами, - работы не чурались, от государственной службы не бегали, присягу курфюрсту не нарушали. Один из них даже ухитрился стать бургомистром вольного ганзейского города Гамбурга.

Коренной перелом в судьбе этого рода произошел в тот самый момент, когда российская императрица Елизавета, озабоченная отсутствием законного наследника престола, призвала пред свои светлы очи племянника – Карла Петера Ульриха Шлезвиг-Голштейн-Готторпского, будущего Петра III. С ним вместе из Голштинии прибыла к русскому двору целая толпа народа. В том числе – весьма толковый чиновник Иоанн Адольф Визе, служивший у юного наследника юстиц-советником. Вот ему-то будущий государь и пожаловал дворянство вместе с немецкой баронской приставкой. Впрочем, всего за несколько поколений «фон дер Визе» превратилось в «Дервиз», потомки титулованного голштинца перекрестились в православие, и зваться стали простыми русскими именами. Сергею Павловичу первый дворянин в его роду приходился прапрадедом.

За четыре поколения семья Дервизов стала не просто зажиточной, а буквально сверхбогатой. Основу состояния заложил отец Сергея Павловича, сколотивший немалый капитал на строительстве железных дорог. Но и сын его был не промах. Умело вкладывая доставшиеся в наследство деньги, он ухитрился стать одним из самых богатых людей Российской Империи. Так что дом на Галерной по его меркам даже предметом роскоши не являлся, - так, не более, чем жилищем, достойным потомка старинного рода.

Впрочем, деловые решения, которые принимал Сергей Дервиз, окружающих зачастую пугали. Опираясь исключительно на собственную интуицию, он вкладывал средства – не большие по его меркам, но пугающе огромные для остальных – в самые разные направления бизнеса – от постройки новых железных дорог до разработки никому не известных серебряных приисков. Разумеется, при этом он периодически попадал в ловушки, расставленные мошенниками, терял свои инвестиции и, хотя на фоне прибылей, которые Дервизу удавалось получать от других, более удачных вложений, потери были мизерными, вызывал суеверный ужас у всех окружающих. Да и вообще барон вел себя слишком по-деловому, не так, как по общему мнению пристало вести себя дворянину.

Слухи о том, что миллионер вот-вот разорится, сопровождали его на протяжение всей жизни и даже привели к тому, что над его состоянием дважды назначалась опека. То есть все бразды правления передавались кризисному управляющему из числа старших родственников. Была такая практика в Российской Империи, не позволявшая молодым повесам растрачивать накопленный родителями капитал. Но оба раза опека была снята: уж больно правильными оказывались сделанные Дервизом младшим бизнес-ходы. Основанные им Инзерский и Лаптышинский чугуноплавильные заводы работали исправно, приобретенные рудники и поместья приносили прибыль. А то, что при этом Сергей Павлович жертвовал немалые суммы на благотворительность, было, в конце концов, его личным делом. На этом фоне постройка гигантского дома-дворца на Галерной как-то потерялась, и даже слухов в столице особых не вызвала. Хотя о балах, концертах и выставках, происходивших под его крышей, судачили немало. Что там говорить, если в них принимали участие члены императорской семьи?

С интуицией у Дервиза, кстати, все, и правда, было в порядке. В отличие от большинства соотечественников, он хорошо понял, чем чреваты события 1905 года, аккуратно и без паники распродал все активы и в 1909 году уехал со всей семьей в захолустные на ту пору Канны, в тихое поместье на берегу моря. Где и пережил счастливо и революции, и Первую мировую.

Немножко банальностей о туристической журналистике ))

Прислали мне тут видео с прошлогоднего "Медиа-старта" - как я трепался про туристическую журналистику. Ну, что могу сказать. Я, конечно, зануда, поэтому в наличие - несколько повторов. Ну, и наговорил я, конечно, банальностей. Хотя, с другой стороны, все вроде правильно. Ну, что еще можно было исполнить на тему "Этнокультурная журналистика"? ;-)
В общем, оставлю это здесь, чтоб не потерялось. )



Русский свет, озаривший Европу

Что ни говори, а вторая половина позапрошлого века была временем света. Нет, в прямом смысле слова. Мир стремительно входил в эпоху электричества. Эдисон, Тесла, Гебель, Лодыгин и множество других ученых-экспериментаторов работали над новыми системами освещения. Но первым среди них был петербургский изобретатель Павел Николаевич Яблочков. Патент на электродуговую лампу – «свечу Яблочкова» он получил 23 марта 1876 года.

Как это обычно и случается, идея «свечи» пришла изобретателю в голову совершенно случайно, в ходе абсолютно другого, отвлеченного эксперимента, посвященного электролизу. Да и сам прибор представлял собой конструкцию невероятно простую: две клеммы-«подсвечника», два угольных стержня, разделенных прослойкой диэлектрика, и тонкая металлическая перемычка-стартер наверху. Если подать на клеммы напряжение, между стержнями загорается электрическая дуга, яркости которой хватает чтобы осветить не маленькую комнату. Стандартная «свеча» горела часа полтора. В общем, просто, как все гениальное.



Интересно другое: путь от идеи до изобретения оказался невероятно коротким. Менее года потребовалось ученому для того, чтобы собрать действующую модель осветительного прибора, обосновать принцип его работы и запатентовать новинку, причем, - что было сделано очень грамотно, - не где-нибудь, а в столице моды – Париже! Еще короче оказался путь от получения патента до первой публичной демонстрации «свечи». Уже 15 апреля все того же 1876 года на выставке физических приборов в Лондоне Павел Николаевич зажег четыре своих светильника, осветив ярким, чуть синеватым светом экспозицию парижской фирмы «Бреге», представителем которой он на ту пору являлся.

«Свечи Яблочкова» настолько впечатлили публику, что о них заговорили по всему миру. «Свет приходит к нам с севера, из России», «Россия – родина электричества», «Русский свет – чудо нашего времени» - это заголовки не из отечественных ура-патриотических изданий, а из прессы европейской, к нашей стране традиционно настроенной скептически. Меньше чем через полгода новомодными светильниками, заключенными в разноцветные стеклянные шары, были освещены лучшие парижские магазины, потом настала очередь Лувра, авеню де л’Опера, а в 1878 году «русский свет» воссиял на Всемирной выставке в Париже.

Одновременно нечто подобное происходило и в Лондоне. Там электрические огни загорелись на набережной Темзы, в Вест-индских доках, на мосту Ватерлоо, в отеле «Метрополь», еще в добром десятке локаций. А потом настала очередь Германии, Испании, Бельгии, Швеции, в Риме «свечами Яблочкова» осветили Колизей. Еще несколько лет, и в список покоренных российским изобретением городов вошли Калькутта, Мадрас, Сан-Франциско. И даже Петербург, где к новинкам отечественного происхождения всегда относились прохладно. А уже за ним – Москва, Нижний Новгород, Гельсингфорс, Киев, Одесса и так далее.

Это был однозначный триумф. Но Павлу Николаевичу было не до того. Право на производство электрических фонарей он передал «Генеральной компании электричества с патентами Яблочкова», львиная доля акций которой принадлежала фирме «Бреге» и российскому «Товариществу электрического освещения и изготовления электрических машин и аппаратов П. Н. Яблочков-изобретатель и Ко». А сам довольствовался весьма скромными по сравнению с прибылями обеих компаний роялти. Бизнес его не интересовал. Благодаря широкому распространению «свечей» у русского изобретателя появились деньги и время на новые исследования. Генератор и трансформатор переменного тока, электромагнит с плоской обмоткой, уникальная для своего времени система «дробления электричества», позволявшая создавать целые цепи из электродуговых «свечей», - список изобретений российского конструктора можно продолжать очень долго.

То, с какой скоростью и охватом распространился по миру «русский свет», просто поражает воображение. Ни одно другое изобретение в области электротехники этот рекорд до сих пор не побило. Но, как это часто бывает, мода оказалась скоротечна. И уже в середине 1880-х на смену «свечам» пришли вакуумные лампы. Более экономичные, хотя и не такие яркие.