Category: финансы

Category was added automatically. Read all entries about "финансы".

Здравствуйте, друзья и коллеги!

Рад приветствовать вас на этой страничке.

Что она собой представляет? Просто блог и ничего иного. С разговорами о кулинарии и гурманистических радостях, о пиве и самогоне, о путешествиях по России и за ее пределами, о лесных и водных походах, об истории и краеведении, о журналистике и, временами, о моих книжках. Всего по чуть-чуть, зато без занудства и с картинками. :-) Главное, тут не встретится ни пол-грана лжи. Разве что сказки иногда попадаются. :-)
Так что закуривайте трубку, придвигайте поближе стакан с глинтвейном, и вперед!

Если возникнут предложения о сотрудничестве, - буду рад прочесть ваше письмо по адресу ammes@ammes.ru, или в личных сообщениях. Ну, а о том, чем хорош этот блог в плане информационного партнерства, написано ТУТ

Искренне ваш,
Сергей Кормилицын
Collapse )

Последний актив барона-музыканта

Для банкира Александра Александровича фон Раля особняк на Английской набережной, 72 был не просто домом. Это была его крепость, символ его могущества в период блистательного карьерного взлета и последний бастион в дни разорения и упадка. Пустив с молотка все свои немалые активы, потеряв все состояние, за дом на набережной фон Раль держался до последнего.

(с)

Начать рассказ о жизни и судьбе этого могущественного финансиста, от действий которого на протяжении нескольких десятилетий зависело благополучие российской казны, нужно с того, что в Пруссии в начале XVIII века жили два брата – Александр и Христиан Фридрих Раль. После смерти отца старшему из них, Александру, досталось батюшкино наследство, а младшему, как водится, - шпага, конь и родительское благословение. С этим невеликим имуществом он отправился прочь из родных краев в Петербург, чтобы поставить свои навыки и опыт на службу российскому императору. Там Христиан Фридрих, или, как его стали называть русские, Федор Григорьевич, сделал карьеру, дослужившись до генерал-майора, обзавелся семьей и разбогател. Старший же брат, вопреки всем ожиданиям, выслужил лишь майорский чин и не только не нажил богатств, но и вконец разорился. Не удивительно, что когда в 1788 году Александр Раль умер, его сын, которого также звали Александром, практически не имея средств к существованию, отправился к дяде, в заснеженную Россию, уповая на помощь родича.

К этому времени у Федора Григорьевича было уже семеро детей, но племянника он принял с радостью и, выяснив, что тот весьма неплохо разбирается в финансах, пристроил его в контору придворного банкира Ричарда Сутерланда. Сделать это ему было не сложно, ведь дядюшка сам был не последним человеком при дворе – служил управляющим Мраморным дворцом. Племянник показал себя с самой лучшей стороны: быстро освоил русский язык, включился в работу и менее чем через год уже был незаменимым человеком – личным помощником Сутерланда. В это время он и купил дом на Английской набережной, ставший для него своего рода символом успеха.

А вот босс его сплоховал. В 1791 году он крепко проигрался на бирже, попытался выправить ситуацию за счет казенных денег, но потерял и их, влез в долги, но растратил и заемные средства, а потом, боясь позора, покончил с собой. Разразился грандиозный скандал, вся контора банкира была под следствием.

Но выяснилось, что молодой Александр Раль к биржевым махинациям шефа непричастен. Мало того, обнаружилось, что он намного компетентнее своего покойного руководителя, так что вскоре его привлекли к работе созданной Павлом I новой придворной банковской конторы. Чтобы избежать риска необдуманных волюнтаристских решений, подобных тому, что погубило Сутерланда, во главе конторы поставили сразу нескольких финансистов, но не прошло и нескольких лет, как Раль подмял под себя их всех и стал фактически руководителем этой кредитно-финансовой организации.

Под его руководством придворные банкиры не только выбивали у своих европейских коллег кредиты для реализации разнообразных проектов российского правительства, но и ведали закупкой оружия, сопровождали важные внешнеторговые операции и контролировали деятельность санкт-петербургской биржи. И были эти действия столь успешными, что в 1800 году Александру Ралю в награду за труды был пожалован баронский титул Российской империи, так что он с полным основанием присвоил себе дворянскую приставку «фон».

Заботясь о благе своей новой Родины, фон Раль, разумеется, не забывал и себя, благо при масштабах проводимых им операций даже крох, перепадающих ему как посреднику, хватало для того, чтобы стать одним из богатейших людей России. Деньги он вкладывал по большей части в недвижимость: помимо особняка на набережной в столице ему принадлежало еще четыре дома, да две дачи на Крестовском острове, да загородный дом в пасторально-парковом Екатерингофе, да пять дач вдоль Петергофской дороги. Это еще не считая нескольких поместий в той или иной удаленности от столицы. Ну, а кроме того была еще высокотехнологичная писчебумажная фабрика за Нарвской заставой – сверхприбыльное предприятие, учитывая тогдашнюю цену бумаги. И бумагопрядильная мануфактура на Гутуевском острове, снабжавшая жителей города на Неве сатином, ситцем и так далее – товаром, на который есть спрос всегда.

Сам барон-банкир, разумеется, фабриками не управлял и недвижимостью не распоряжался, - для этого у него были специально нанятые люди. Он же занимался тем, что решал финансовые задачи правительства. Но более всего нравилось ему заниматься музыкой. Дом на Английской набережной стал одним из главных музыкальных центров столицы: здесь бывали решительно все певцы и музыканты, гастролировавшие в Петербурге, а иногда и сам фон Раль брался за скрипку, которой, как говорят, владел профессионально. Покровительствуя людям искусства, финансист тратил значительные суммы на благотворительность, учредив, в частности, специальный фонд для помощи вдовам музыкантов.

Все изменилось в 1817 году, причем внезапно и нелепо: стреляный воробей, матерый волк петербургской биржи ввязался в рискованную игру с иностранными ценными бумагами и крупно «влетел», неожиданно для самого себя ошибившись в расчетах. Финансовые потери были настолько серьезны, что для их покрытия пришлось взять кредиты под залог имущества. Ну, а дальше история пошла по накатанной: растущие проценты по кредитам постепенно поглотили все, чем владел барон. Последним его активом оставался тот самый особняк на Английской набережной. В нем Александр фон Раль и умер в 1833 году. Ушел бы с молотка и этот дом, но Николай I, памятуя о былых заслугах банкира, выкупил его и вернул жене и детям покойного.

Пивоварни и экономический кризис

Ну, что уж тут поделаешь? Кризис на дворе. И в пивоварнях, тех, что размером поменьше, - тоже он же.
То есть не кризис-кризис, как в 2008-м, но таки ситуация экономически неприятная, когда солод с хмелем дорожают, а покупательская способность потенциального потребителя напитка падает. Вжух! - и ты оказываешься в ситуации, когда чтобы выжить, надо варить полный ахтунг, а терять лицо при этом не хочется. ))

Вылезает из нее всяк по-своему.
Кто-то изготавливает искомую "мочу молодого поросенка" из лежалого солода и подопревшего хмеля, и начинает торговать ей через условные сети типа "Пол-литры" и "Пивглавка", благо потребитель там не требовательный, воспитанный на продукции пивоваренных гигантов. Ему, - потребителю этому в смысле, - что ни налей, все божья роса. При этом он сам-то себя чувствует ого, каким прошаренным, потому как не условную "девятку" покупает, а разливное, свежее! Тут пивовару самое главное осознать, готов он рисковать собственным именем и репутацией и выставлять вышеописанную продукцию под своим именем, или новый бренд придумать? ) Базовый бренд, скажем, "Двухсосенское", а массовый, "народный" - "Пятиёлочное". )))

Ну, а кто-то пытается таки держать марку и запускает массовые сорта, которые можно выставить по бросовой цене, так что даже с магазинной наценкой цена будет рублей 60, включая стоимость бутылки, но при этом использует ингредиенты вполне пристойные. Только экономит их по максимуму, делая пиво все более легким и все менее охмеленным.
Вот, скажем, приобретенная недавно вашим покорным слугой новинка такого сорта:



Классический пример именно такого "народного" пива. "Волчок" от "Волковской пивоварни".
Лагер. Очень простенький на вкус, прямолинейный, как доска. Солодовый, довольно водянистый вкус, дрожжевой аромат, - что-то вроде "Студенческого" от ныне покойного "Степана Разина", если кто еще помнит такой напиток. 4,1% алкоголя на 10,7 ЭНС. Вообще, как говорится, ни о чем, если, разумеется, не рассматривать его как жаждоутолитель. Нет, серьезно, если от пива не ожидать более ничего, кроме утоления жажды, - это весьма неплохое питье.

Учитывая, какая аудитория будет его потреблять, изготовители вписали столь любимое ширнармассами слово "нефильтрованное", а чтобы польстить массовому потребителю, добавили его же, но по-английски. А чтобы сделать свою продукцию окончательно экономически выгодной, пиво разлили не в поллитровки, а в хитровывернутые бутылочки объемом 450 милилитров. Одному пивопийце полста грамм лагера погоды не сделают, а в масштабах завода это экономия - дай Боже! С девяти бутылок десятая - считай даром. Экономика, блин, а не то, что вы подумали! ) В результате в рознице "Волчок" идет от полста с копейками рублей за емкость. Считай в подарок отдают.)

Это еще одна ступенька вниз после волковского же "Светлячка". Эйнштейн в свое время сказал - "Все необходимо упрощать настолько, насколько только возможно". Так что тут все логично. Правда, он же добавил - "Но не проще того". Но это - опустим.

К чести изготовителей, нужно сказать, что несмотря на все эти ухищрения, сварено пиво на приличных ингредиентах. И сундуком не отдает, а значит солод взят, как минимум, неплохой. И, если верить сайту CraftDepot, сварено аж на трех хмелях - "полярисе", "мелоне" и "мандарина Баварии". Они, правда, в каком-то минимальном количестве добавлены, так что все это богатство не особо ощущается. Но приятно осозновать, что оно там где-то есть. ))



Ну, и напоследок.
Похоже, кризис на дворе вполне реальный. Потому что если уж МПК взялась выпускать демпинг-лагер, то что же делать малым пивоварам? А еще подумалось, что если в "жирные" годы крафтовики отхватили у пивгигантов преимум-сектор, то в "тощие" есть у них полный шанс куснуть и масс-сектор за бочок. Не так, чтобы сильно, и не со зла, а чтобы выжить.

PS. Все вышеизложенное является личным мнением частного лица и не является ни рекламой, ни антирекламой.

День, когда Россия стала меньше

Глупость, предательство, или экономически и политически обоснованный шаг? Отказ от никому не нужного актива, обладание которым подрывает экономику державы, или продажа той самой курицы, что могла бы нести золотые яйца? Чем была для России продажа Аляски, историки и политологи обсуждают по сей день. Но факт остается фактом: 18 октября 1867 года Российская Империя стала на 1 518 800 квадратных километров меньше. Заморское владение на североамериканском континенте было официально передано США. За не очень большие деньги – чуть меньше, чем по 5 центов за гектар.



Так стоило ее продавать, или все-таки нет? Мнения ученых, экономистов и просто любителей кухонных разговоров о политике и истории расходятся диаметрально противоположно. С одной стороны, конечно, «родной земли не отдадим ни пяди», и вообще, грех разбрасываться владениями, не для того мы их завоевывали, исследовали, охраняли и так далее. Регион был перспективным, - особенно во времена, когда пушнина была не менее ценным активом, чем золото. Да и золото там в избытке, и уголь, и разнообразные полезные ископаемые. В общем, как говорится, полная чаша, - черпай не хочу! С другой стороны, – страна, это все же не земли, а люди. И вот людей-то как раз на Аляске было немного – чуть больше, чем две с половиной тысячи русских и порядка 60 000 – автохтонного населения. Заселить Аляску, сделать ее полноценной частью Империи было чем-то из разряда фантастики. Слишком далеко она находилась от, как сейчас сказали бы, федерального центра.

Справедливости ради, Россия того времени была колоссом на глиняных ногах – огромным государством, протянувшимся почти через весь континент, но обладающим совершенно не развитой системой связи. Сложно представить себе, как русским царям удавалось осуществлять руководство державой, если даже срочная почта доставлялась на противоположный ее край с задержкой в несколько месяцев. В отсутствие телеграфа и железнодорожного сообщения это было задачей не для слабонервных. Малонаселенность и удаленность Аляски и стали основными причинами для ее продажи. Потому что по-хорошему, удержать этот регион было практически невозможно.

Мало того, из-за него Россия могла оказаться втянутой в серьезный международный конфликт с Англией. Ведь по одну сторону североамериканского континента территории осваивала учрежденная нашим правительством Российско-Американская Компания, а по другую его сторону полновластной хозяйкой была Компания Гудзонова залива – точно такая же бизнес-ширма, созданная правительством Великобритании. И, в конце концов, их интересы должны были пересечься, а образ действий выйти за рамки only businnes. И государствам неминуемо пришлось бы вмешаться.

В общем, к середине XIX века всем стало понятно, что что-то нужно предпринимать. Но так, чтобы получить от сложившейся ситуации максимальную выгоду. Например, - средства, необходимые для строительства железных дорог. Эта мысль довольно долго муссировалась в верхах, пока не стала главным вектором в переговорах о продаже заморской территории нашей страны. «Меняем бросовую территорию на транспортное развитие страны» звучало лучше, чем «продаем по дешевке то, чем не сумели распорядиться».

В марте 1867 года договор о продаже Аляски был подписан. Его сумма составила 7 200 000 долларов. На современные деньги – что-то порядка 125 000 000 в той же валюте. Причем это была именно продажа, а не аренда на 99 лет, как гласит непонятно откуда взявшаяся, но активно бытующая в народе легенда. Из этой суммы наличными в российскую казну поступило около 400 000 рублей, а остальные деньги были потрачены на закупку оборудования и материалов для строительства железных дорог – от Москвы до Рязани, от Курска до Киева, от Рязани до Тамбова. На транссибиркую магистраль тогда еще никто не замахивался!

18 октября 1867 года состоялась официальная церемония передачи Аляски Соединенным Штатам. Русский флаг над Новоархангельском, ныне известным как Ситка, был спущен, а вместо него поднят американский, обогатившийся новой звездой на синем фоне. Одновременно с этим целый регион пропутешествовал во времени на 11 дней вперед: дата и время были синхронизированы с западным побережьем США.

Особенных выгод, кроме этнополитических, США от этой покупки на ту пору не приобрели. Но территория их, равно как сырьевой потенциал, выросли значительно. А Россия… В России до сих пор спорят, что это было – глупость, или мудрый экономически обоснованный шаг.

Барон-финансист и его особняк на набережной

По своей роскоши и размаху дом на Английской набережной, 68, известный, как особняк Штиглица, может легко конкурировать с многими дворцами европейских столиц. Не даром в конце XIX века его с такой охотой приобрел и сделал своей резиденцией великий князь Павел Александрович. Строение, и правда, вполне достойное принца. Но тот, для кого его построили, принцем не был. Он и дворянином-то, по-хорошему, был только вторым в своем роду. Что, впрочем не умаляет древности его семьи, корни истории которой можно отыскать в Ветхом завете.

(с)??

Штиглицы были семейством весьма почтенным и почитаемым. Дед владельца особняка – Хирш Бернгард Штиглиц был придворным банкиром правителей княжества Вальдек, микроскопического немецкого государства – одного из множества обломков, на которые рассыпалась Германия в результате Тридцатилетней войны. Супруга – урожденная Эдель Маркус – подарила ему трех сыновей, старший из которых стал, как и отец, придворным финансистом, средний, как сейчас сказали бы, топ-менеджером отцовского банка, а младший, как это и полагается по сюжету хорошей немецкой сказки, отправился искать счастья в дальние страны. И, - опять-таки, как и полагается по всем законам жанра, - оказался самым счастливым и удачливым из всей своей родни.

За душой у Людвига Штиглица, которому в России практически сразу «приклеили» отчество «Иванович», не было практически ничего. Но зато была коммерческая жилка и склонность к рискованным предприятиям. Прибыв в Петербург на самом рубеже XVIII и ХIХ веков, он за короткое время осмотрелся, работая маклером – посредником в торговых сделках, понял, чего не хватает в городе на Неве, и открыл свой банк. Стартовые деньги для этого – сумму, эквивалентную 100 000 тогдашних рублей - пришлось взять в долг под солидный процент у родного дядюшки – банкира из Гамбурга. Дальше все пошло как по маслу: Людвиг Иванович вступил в 1-ю купеческую гильдию, перешел из иудаизма в лютеранство и стал солидным российским предпринимателем. В тридцать с небольшим он уже был обладателем огромного состояния, владельцем нескольких сахарных и свечных заводов, бумагопрядильной мануфактуры, хозяйств, где разводили овец-мериносов и много чего еще. А поскольку он не забывал при этом жертвовать немалые средства на благотворительность и на военные нужды государства, то была у него и Анна на шее, и Владимир, и жалованное потомственное дворянство – «за труды и усердие на пользу отечественной торговли и промышленности». Так что сын его – Александр Людвигович – был уже вполне себе законный барон.

Наследник банкирского дома «Штиглиц и компания» получил основательное образование в университете Дерпта и в 1840 году поступил на службу в Министерство финансов Российской Империи на должность члена Мануфактурного совета. Это кадровое приобретение оказалось одним из самых выгодных для экономики России. Молодой барон оказался настоящим мастером по выколачиванию зарубежных кредитов на выгоднейших для страны условиях. И даже ладно, что благодаря этому ему умению была построена Николаевская железная дорога. Но обеспечить значительные внешние займы в условиях Крымской войны, когда против России ополчилась практически вся Европа, - было сродни чуду. Даже если вкратце описывать его деятельность в последующие десятилетия, - в списке окажутся многочисленные российские железные дороги, построенные при его участии, суконные и льнопрядильные фабрики, основанные им в разных регионах страны, участие в деятельности крупнейших российских кредитно-финансовых учреждений и руководство главным банком Империи – Государственным, основанным в 1860-м. А любимым детищем Александра Людвиговича было «Центральное училище технического рисования для лиц обоего пола» - легендарная «Мухинка», или попросту «Муха». Академия Штиглица, как она называется сегодня.

Разумеется, у барона хватало средств на то, чтобы построить себе такой особняк, какой бы ему только захотелось. Поэтому нет ничего удивительного в том, что дом, возведенный на Английской набережной в 1862-м, оказался роскошнее иного дворца. Великолепные интерьеры, уникальная коллекция живописи, производили мощное впечатление на современников. А для Александра Людвиговича это был просто дом. Уютный и любимый. Поселившись здесь сразу же, как только завершилась отделка помещений, он жил в нем до самой смерти, более двадцати лет. И ему было хорошо.

Приемная дочь барона, продав в 1887 году особняк великому князю Павлу Александровичу, выручила за него 1 600 000 рублей золотом. Целое состояние.

Дворец одесского грека

Особняк на Конногвардейском бульваре, 7 с широкими арочными окнами, с причудливой решеткой ограды и каменными бюстами мавров, принято называть дворцом Кочубея. Что, в общем-то, и правильно, потому что выстроен он был именно по его заказу. Но связано с ним и другое имя – первой гильдии купца Федора Родоконаки. И, справедливости ради, нужно отметить, что большую часть времени «дом с маврами» принадлежал не князю Михаилу Кочубею, а именно купцу и его потомкам.



По-настоящему, разумеется, купца звали не Федором, а Теодоросом, потому что был он греком, причем из очень старой и почтенной семьи с острова Хиос, начало истории которой теряется аж в XII веке. Правда, несмотря на древность рода и большой авторитет на родном острове, богачами Родоконакисы не были и жили весьма скромно. Тем более интересен тот факт, что когда Теодорос прибыл в Россию в 1819 году, с собой у него было 150 000 пиастров, то есть более 50 000 рублей по тогдашнему курсу. Сумма не то, чтобы астрономическая, но весьма и весьма солидная. Достаточная для того, чтобы числиться купцом 1-й гильдии. И уж, во всяком случае, невероятная для юноши 22 лет от роду из небогатой греческой семьи. Так что есть подозрение, что стартовый капитал был добыт банальным пиратством, благо в ту пору дело шло к освободительному восстанию в Греции, так что ограбить пару-другую турецких судов считалось делом не только не зазорным, но и, напротив, правильным. К слову сказать, примерно в это же время два его родных брата тоже стали купцами: один - в Ливорно, а другой – в Константинополе. И располагали они при этом примерно такими же суммами, как Теодорос. А полмиллиона пиастров на троих – это уже действительно много.

Как бы там ни было, Теодорос прибыл в Одессу, запросил российского гражданства, уплатил гильдейский взнос и стал российским купцом – молодым, но весьма почтенным. Зваться же он стал на русский манер Федором Родоконаки. Торговать молодой грек предпочитал российским зерном, поставляя его в Европу. За десять лет возглавляемая им фирма вышла на среднегодовой оборот в 4 200 000 рублей, превратившись в солидный холдинг с отделениями в Таганроге, Ростове, Евпатории и Петербурге. Чтобы обеспечить четкость поставок и не зависеть от транспортных компаний, Родоконаки основал собственное пароходство, купив для начала одно паровое судно, потом – без малого десяток, а дальше – начав покупать и строить один пароход за другим. К 1870 году их было уже полсотни. А чтобы обеспечить безопасность судов и грузов, купец заодно основал собственную страховую компанию.

Растущие прибыли требовали расширения вложений. Черноморская торговля к середине XIX века перестала быть такой выгодной, как раньше, - ее в значительной мере подорвала Крымская война. А потому в активах Родоконаки появились Одесский вино-водочный завод и джутовая фабрика, значительные доли в акциях металлических заводов и даже Ленских золотых приисков. Но главное, - был основан банкирский дом. И вот тут-то для греческого купца настала пора перебраться в столицу. Петербургское отделение его кредитно-финансовой компании участвовало в учреждении самых крупных российских банков – «Азовско-Донского», «Санкт-Петербургского международного коммерческого», «Русского для внешней торговли». Человеку, принимавшему настолько активное участие в экономической жизни России, было не к лицу снимать жилье, пусть и роскошное. Так что Федор Родоконаки купил в 1867-м у князя Кочубея его дворец на Конногвардейском. И зажил в нем счастливо, управляя своей обширной бизнес-империей. Скончался он в 1882 году, окруженный членами семьи.

Дочери купца – Ифигения, Ариана и Мария – вышли замуж за деловых людей греческого происхождения, еще более усилив влияние и деловые связи отца. А сын Периклис вопреки отцовской воле женился на польской дворянке Барчевской, принеся этим браком роду Родоконаки потомственное дворянское достоинство.

Стремясь вести жизнь, как ему казалось, достойную дворянина, он чуть больше, чем за 15 лет ухитрился растранжирить все отцовское состояние, так что в 1901 году торговый дом Родоконаки, спасаясь от неминуемого банкротства, пришлось закрыть. И «дом с маврами» остался едва ли не последним свидетельством его былого величия.

Дом биржевого игрока

Вообще-то его звали Игнац Иосифович Ман, и был он скромным еврейским юношей из города Бендеры. Но в историю ему довелось войти как Игнатию Порфирьевичу Манусу – финансисту, биржевому игроку, публицисту, купцу первой гильдии, действительному тайному советнику и, как следствие, дворянину. Дом 31 на улице Чайковского, несколько раз менявший владельцев, мог бы остаться в городской народной топонимике под каким-нибудь другим названием. Но нам он известен как дом Мануса. Хотя прожил в нем Игнатий Порфирьевич буквально несколько лет.



О детстве и юных годах господина Мануса известно немногое. Отец его был врачом и мечтал, что отпрыск также пойдет по медицинской линии. Как следствие, учиться юного Игнаца он отправил не в бендерское реальное училище, а в одесскую гимназию, понимая важность хорошего образования для дальнейшей карьеры. Однако юношу манила, как говорится, романтика дальних странствий, а паче того – мечты о богатстве. Окончив гимназию, он крестился, - это был непременный залог успешной карьеры за пределами черты оседлости, - и отправился не куда-нибудь, а прямиком в столицу.

Пожалуй, ничем кроме везения не объяснишь тот факт, что юному провинциалу удалось пристроиться на работу писарем в канцелярию петербургского градоначальником. Разумеется, это была самая нижняя позиция по табели о рангах, но для вчерашнего выпускника, да еще и выкреста – старт отличный! Зарекомендовав себя на этом месте службы как сотрудника исполнительного и сообразительного, дальше он перепрыгнул на уже намного более серьезную должность в главную контору Юго-Западных железных дорог. Оттуда – опять-таки с повышением – в другое железнодорожное управление, затем – в третье, благо это все были коммерческие компании, пусть и с участием государственного капитала. К сорока годам он занимал пост заведующего финансово-хозяйственной частью правления Царскосельской железной дороги.

Примерно в это время и начал выходец из Бендер свои биржевые манипуляции. Благо Петербургская биржа как раз к этому времени стала серьезным инструментом, оказывавшим влияние на целые отрасли промышленности. Начав, по его собственному утверждению, с тремя рублями в кармане, он за считанные годы превратился в «биржевого хищника», от воли которого зависели судьбы крупных предприятий и фирм. Не брезговал Игнатий Порфирьевич и банальным шантажом. На него работала целая сеть банковских клерков, «сливавших» щедро награждавшему за это Манусу информацию о крупных сделках, планируемых кредитно-финансовыми учреждениями. Тот приезжал, требовал приема у директора банка и предлагал ему два варианта развития событий: или Игнатий Порфирьевич входит в долю, или сделка срывается, причем при помощи абсолютно легальной игры на бирже. Разумеется, банкиры предпочитали не рисковать.

К началу Первой мировой состояние Мануса достигало 12 миллионов рублей. Это – не считая контрольных пакетов акций десятка промышленных предприятий, нескольких железных дорог и двух коммерческих банков. О нем писали газеты, да и сам он публиковал в финансовых изданиях авторитетные статьи об экономике и биржевых прогнозах. Журналисты именовали его "великим Манусом". Вот только прочие финансовые воротилы столицы относились к нему как к выскочке, не принимали всерьез, считали «неизбежным злом» и руку подавали неохотно. Зато очень добрые отношения у него сложились с Григорием Распутиным. Тот даже помог Игнатию Порфирьевичу получить сан действительного тайного советника и, таким образом, стать дворянином. Ну, а поскольку дворянин и «архимиллионер», как его называли газеты, не может скитаться по съемным квартирам, в 1915 году Игнатий Манус приобрел дом на Сергиевской улице, ныне именуемой улицей Чайковского, и занял весь второй этаж, переоборудовав его под огромную квартиру.

Но наслаждаться роскошью собственного жилья ему пришлось не долго. Предусмотрительный и хитрый во всем, что касалось бизнеса, в политике Манус был полным профаном. Поэтому и февральскую революцию, и октябрьскую просто не принял всерьез. И уж тем более не принял всерьез распоряжение новых правителей России прекратить все операции с акциями и ценными бумагами. А напрасно: в июле 1918-го он был арестован петроградской ЧК за нарушение именно этого декрета.

Все могло бы закончиться благополучно, благо с ходатайствами о его освобождении обращались весьма многие, доходя даже лично до Урицкого. Но тут Игнатий Порфирьевич попытался решить проблему привычным ему образом: предложил чекистам крупную взятку в обмен на свободу. Попытка подкупа должностного лица – это было дело серьезное. И 30 октября 1918 года «великий Манус» был расстрелян.

Переплетчики, шляпники, ростовщики и банкиры

Дом 12 по Невскому проспекту – своего рода городская легенда. С середины 1930-х тут работало самое фешенебельное ателье женской одежды, получившее в ленинградском фольклоре название «Смерть мужьям». Но построен он был как банковское здание. С 1910 года в нем квартировал коммерческий банк «И. В. Юнкер и К°».

spb-nevskij-12-01.jpg (с)

Иван Васильевич, а, точнее, Иоганн Вильгельм Юнкер по основной профессии своей был вовсе не финансист. В Геттингене, откуда он был родом, его знали как отличного переплетчика и большого мастера по изготовлению футляров. Но кому, скажите на милость, нужны футляры и переплеты, когда не только германские княжества, но и вся Европа сотрясаются наполеоновскими войнами, а потом страдают от их последствий, как от тяжелого похмелья? Как бы там ни было, а в 1818 году Иоганн Вильгельм бросил все и отправился в Санкт-Петербург на поиски богатства и счастья. Для начала устроился работать в галантерейный магазин. Потом выкупил его у хозяина и основательно расширил бизнес. Дела у бывшего переплетчика пошли в гору настолько, что вскоре справляться в одиночку стало просто невмоготу. Пришлось вызывать из Германии младшего брата – Иоганна Христиана Адольфа Фридриха, быстренько ставшего на Руси Федором Васильевичем.

Вдвоем братья открыли шляпную мастерскую – сперва в столице, потом в Москве, да так развернулись, что и на Макарьевской ярмарке своим товаром торговали, и в Европу его поставлять начали. При таких оборотах пришлось принимать российское гражданство, да вступать в купеческую гильдию. Для экономии – в финскую, так что числиться они стали фридрихсгамскими купцами.

А деньги все прибывали. Уж больно добротные шляпы делали братья переплетчики. В общем, заработали – хоть в долг давай! Как тут было не открыть «учетную контору»? Денежные переводы, кредиты под небольшой, но приятный процент, размен, обмен валюты. Тут даже шляпное дело как-то на второй план отошло, насколько прибыльной оказалась эта деятельность. К 1846 году капитал конторы составлял уже более полумиллиона рублей.

Постепенно семья Юнкеров перебралась в Петербург в полном составе – к делу подключился третий брат – Христиан Людвиг, звавшийся у нас Львом Васильевичем. Галантереей уже никто не занимался, - контора «И. В. Юнкер и К°» окончательно переключилась на финансовые операции, торговлю и страхование облигаций государственного выигрышного займа и в 1869 году стала полноценным банком с центральным офисом в Москве.

При этом, что характерно, второе поколение Юнкеров, выросшее в России настолько впитало в себя местные традиции и обыкновения, что, сохраняя немецкие корни и оставаясь в лоне лютеранской церкви, вело себя как подобает российским купцам, - тратило серьезные деньги на благотворительность и меценатства. Поддерживались и старые связи с немецкой общиной Петербурга: на деньги Юнкеров были куплены витражи и орган для Петрикирхе. Причем витражи не простые, а работы знаменитейшего нюрнбергского мастера Штефана Келлнера.

В конце первого десятилетия ХХ века правлением банка было принято решение выстроить в столице новое банковское здание, соответствующее всем современным требованиям, в том числе – в отношении безопасности. И к 1910 году на Невском, 12 вырос дом в стиле северного модерна, облицованный красно-бурыми плитами выборгского гранита. Одно из самых роскошных банковских зданий той поры. Однако самому банку «И. В. Юнкер и К°» работать в нем довелось недолго.

Сперва началась Первая мировая и гонения на немцев, так что было принято решение продать контрольный пакет акций. Все равно дело шло к тому, что кредитно-финансовое учреждение придется закрыть: руководство компании чуть ли не в открытую стали обвинять в сотрудничестве с врагом. А потом и революция подоспела, разделив Юнкеров на белых и красных, и лишь немногие из них пережили Гражданскую войну. Впрочем, наиболее предусмотрительные члены семьи воспользовались своим статусом фридрихсгамских купцов и покинули молодую советскую республику, сказавшись подданными ставшей независимой Финляндии. Банк же был в декабре 1917-го национализирован и закрыт.


«И молимся, чтобы страховка не подвела»

В той или иной форме идея страхования имущества находила свое выражение в самые разные эпохи, начиная с глубокой древности. В царствование императрицы Екатерины II она была зафиксирована в виде законодательного акта. Российская система страхования, начало которой положил царский указ от 28 июня 1786 года была несовершенной и весьма ограниченной, но самое важное, что она так-таки существовала!

Справедливости ради нужно сказать, что речь в указе шла о создании не страховых компаний, а очередного кредитно-финансового учреждения, главной задачей которого было поддержать российское дворянство, не позволить ему разориться и выродиться, а торговое сословие избавить от необходимости брать ссуды за рубежом - Государственного заемного банка.



Указ гласил: «Паче и паче возвышая сильное от Нас пособие на обуздание лихвы, в помощь общим нуждам и к сохранению дворянскаго имения в их родах, которое чрез долги преходя в чужие и больше заимодавцов руки, приводит лишившихся онаго в упадок: и дабы так же Наши города и их жителей поставить в состояние не зависеть от ссуд иностранных, чем доселе стесняется торговля и самыя их в оной соображения, учреждаем Мы в столице Нашей Святаго Петра Граде новой заем денежной, именуя оной Государственным заемным банком». Из бюджета для выдачи ссуд было выделено 33 миллиона рублей: 22 – на нужды дворянства и еще 11 – на обеспечение надобностей российских городов. Кредит выдавался на двадцать лет, под 3% годовых при условии выплаты 5% от суммы ссуды ежегодно, причем процент начислялся на остаток долга.

Заем можно было взять исключительно под залог ценного имущества. В правилах кредитования значилось, что «банк отдает дворянству свои деньги на заклад единственно недвижимаго имения, то есть деревень, полагая крестьянина в сорок рублей. Не ограничивается заем ни для какого лица ни чем иным, как токмо верностию и количеством заклада; и по тому каждый заимщик может требовать, и получает от банка такое число денег, на сколько представит узаконеннаго заклада. Ручных закладов в золоте, серебре, в алмазах, жемчуге и прочих вещах, банк в заклад не приемлет и под оные денег не выдает».

Однако помимо деревень с крепостными принимались в залог еще и жилые дома и усадьбы. Но с одним условием - исключительно каменные с крытой железом крышей. А еще – заводы и фабрики. И вот их-то как раз и полагалось страховать от пожара, разорения и прочей, как тогда говорилось, пагубы. «Повелеваем дабы банк Наш во обоих столицах Наших и во всех городах, состоящие каменные домы принимал на свой страх, так же каменные заводы и фабрики от всех их хозяев, которые бы о том восхотели просить, ценою в три четверти против того, как городовыми оценятся ценовщиками. Во всех несчастных приключениях, если бы дом, фабрика или завод сгорели, или тому подобным случаем истребилися, банк заплату учинит хозяину той суммы, в которой оные приняты на страх, а всякой хозяин, за таковое от банка на его имение верное обеспечение, платить Банку должен в начале каждого года по полутора процента с таковой суммы, в которой застраховано в оном его имение».

В общем, вполне рабочие правила страхования заложенного в банк имущества, за исключением архаичной лексики звучащие вполне по-современному. Ну, а поскольку инициатором создания системы страхования выступало государство, то в указ был включен пункт, охраняющий его интересы, как главного и единственного страховщика на одной шестой части суши: «Введя сию полезную выгоду, которой доселе не было в Нашем государстве, как скоро она воспримет действие свое, и о этом от Заемнаго банка обнародовано будет, запрещаем всякому в чужие государства, домы или фабрики здешние отдавать на страх и тем выводить деньги во вред или убыток государственный».

Вот с той поры система страхования и начала развиваться в России. Так что по-хорошему, день страховщика стоит отмечать не 6 октября, как это делается теперь, а 28 июня. Дата-то для отрасли ключевая!

Товарищ минеральный секретарь

На Руси прозвища даются не даром. Довесок к имени, а то и его заменитель – лестный, или обидный, цепляется за яркую черту внешности, или за какой-нибудь поступок. И не играет никакой роли, кто ты – рядовой гражданин, или руководитель огромной страны. Попадешься на острый язык соотечественникам, - и войдешь в историю как «Кукурузник», «Бровеносец в потемках» или «Минеральный секретарь». В качестве варианта – «ГенСок». Именно такие прозвища генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Горбачев и начал зарабатывать 7 мая 1985 года.

Антиалкогольная кампания, начало которой было положено постановлением № 410 «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма, искоренению самогоноварения», принятым Советом министров СССР 7 мая 1985 года, должна была стать эффектным и эффективным проектом, отмечающим приход к власти нового партийного лидера.

Неизвестно, кто подкинул Горбачеву идею стартовать именно с этого проекта, но загорелся он ей не на шутку. Список мероприятий, запланированных в рамках кампании, включал усиление государственной антиалкогольной пропаганды, сокращение производства спиртного в масштабах всего Союза, строительство многочисленных «лечебно-трудовых профилакториев» и разработку новых лекарственных средств для борьбы с алкоголизмом, широкий спектр мер по организации культурно-массового досуга населения и ограничение времени продажи алкогольной продукции. В общем, читая выпущенный Совмином документ, понимаешь, что готовился он тщательно, так, чтобы не упустить ничего. Запланированы были даже «развитие сети чайных, закусочных, а также кафе и баров по продаже безалкогольных напитков» и включение «вопросов антиалкогольного воспитания в курсы общественно-политических, гуманитарных и естественных дисциплин, изучаемых в школах, профессионально-технических училищах, высших и средних специальных учебных заведениях». В общем, как идея это постановление было всеобъемлющим и глубоко проработанным. Проблемы возникли с его реализацией.



Во-первых, сработал пресловутый «эффект исполнителя», характерный для командно-административных систем, когда любое, даже самое здравое распоряжение начальства доводится на местах до полнейшего абсурда. Ничем иным не объяснишь, например, массовые вырубки сортовых виноградников в южных регионах СССР. Или искусственно созданный для борьбы с самогоноварением дефицит сахарного песка. Во-вторых же сыграло свою роль естественное сопротивление граждан излишне настойчивому вмешательству государства в их частную жизнь. Лозунг «Трезвость – норма жизни» был однозначно хорош, но настойчивость, с которой его пытались навязывать всем и всюду, быстро начала вызывать раздражение. Причем в первую очередь, не у страдающих алкоголизмом, а у тех, для кого стало проблемой купить бутылку шампанского к новому году.

Те же, против кого были направлены ограничительные меры, с легкостью нашли, чем заменить ставшую труднодоступной водку. В ход пошли спиртовая морилка, аптечные лекарственные настойки, стекломой и прочие суррогаты. Вплоть до специальным образом обработанного клея «БФ», получившего уважительное сленговое название «Борис Федорович». По аналогии с «Полиной Дмитриевной» - политурой. Одновременно с этим освободившуюся потребительскую нишу заполнили наркотические вещества, хлынувшие из среднеазиатских советских республик. В общем, в плане деалкоголизации населения реформа закончилась ничем.

(с)???

А вот экономика СССР ее последствия ощутила сразу. В 1986 году казна недосчиталась 12 миллиардов рублей. Именно на эту сумму «провалилась» выручка отечественной торговли. В 1987 году объем торговых потерь был поменьше – 7 миллиардов. Зато уничтожение 30% советских виноградников и перепрофилирование комбинатов, производивших вино, на безалкогольные напитки принесли еще 6,8 миллиарда рублей потерь. Причем для осознания масштабов провала нужно напомнить, что это были еще советские рубли, "обеспеченные всем достоянием Союза ССР", при курсе доллара 59 копеек. И все это - на фоне катастрофического падения цен на нефть - с 30 до 6 долларов за баррель. И в комплекте с "перестройкой" и "ускорением", и так вгонявшими отечественную экономику в пике.

В общем, проект, с которого начал свое правление Михаил Горбачев, оказался, как и планировалось, ярким и запоминающимся. Вот только ожидаемого эффекта не принес, а, напротив, усугубил ситуацию настолько, насколько это вообще было возможно.